Александр Пензенский – Улыбки уличных Джоконд (страница 37)
– Агент Кравцов? Откуда вы их понабрали, агентов ваших?
Маршал хитро улыбнулся:
– Не моих. Заемных. Спасибо Охранному отделению и лично Александру Павловичу Свиридову. Мне кажется, ему больше по душе наша служба, чем собственная. Едемте, экипаж ждет внизу.
К гостинице подъезжать не стали, сошли с извозчика на углу Инженерной и Караванной. Пешком перешли через площадь, через мост и с еще большей опаской двинулись к «Кяо», стараясь обходить освещенные участки улицы. Дошли до нужной арки, по очереди вдоль стены нырнули в темноту – сперва помощник, следом начальник.
– Кравцов? – тихо позвал Маршал, и так же тихо отозвалась темнота:
– Здесь я, Константин Павлович. Извините, я лампочку разбил, а то на этой улице ночью особо не укроешься.
– Ничего, – тоже вполголоса произнес Филиппов. – Завтра новую вставим. За наш счет. Лишь бы не зря все.
– Не зря, господа. Она где-то час как пришла. Поднялась в двадцать четвертый номер – я справлялся у портье. Вон, видите, окно светится завешенное во втором этаже? – Маршал посмотрел на фасад гостиницы, кивнул. – А где-то минут тридцать после нее, как раз за пять минут до одиннадцати, он явился.
– Радкевич?! – не сдержав голоса, чуть не крикнул радостно Филиппов.
– Владимир Гаврилович, – укоризненно шепнул Маршал. – Вы нас демаскируете. Продолжайте, Кравцов.
– Да, собственно, это все. Свет не гасили, к окну не подходили. Я перед вашим приходом поднимался к двери, слушал – все тихо, ни стонов, ни криков. Даже речь не слышна.
Маршал достал часы, поднес к самым глазам:
– То есть они там вдвоем уже больше получаса. И тишина. Ох, скверно это. – Он снова посмотрел на окно, потом на коллег: – Идемте, господа. Думаю, дело плохо.
Уже не таясь они пересекли улицу, вошли в фойе гостиницы. Портье поднял голову на звон колокольчика, расплылся в профессиональной улыбке, но, увидев Кравцова, улыбаться перестал.
Константин Павлович вытянул ладонь:
– Ключ от двадцать четвертого номера. Быстро!
Обернулся на Кравцова:
– Вернитесь на улицу – этот господин умеет прыгать из окон. Оружие есть? Стрелять только в случае крайней необходимости и только по конечностям.
Кравцов кивнул и вышел, а Маршал с Филипповым осторожно, стараясь не скрипеть половицами, поднялись на второй этаж и остановились у нужной двери, прислушались. Тихо. Константин Павлович достал свой револьвер, начальник поступил так же. Оба отвели курки и дальше уже не таились – Маршал быстро вставил ключ в замок, провернул и распахнул дверь, впуская начальника. Тот с удивительной для своей начинающей грузнеть фигуры ворвался в комнату, за ним влетел помощник. И оба замерли. На большой кровати, занимающей чуть не всю комнату и по чьей-то странной прихоти развернутой изголовьем к окну, сидел Радкевич, закрыв лицо руками. Плечи его тряслись, он плакал, слезы капали на ковер. На вошедших он даже не посмотрел. Прямо перед ним на полу лежал нож. Тот самый морской нож из лавки Бажо. Полицейские с двух сторон обошли сидящего, Филиппов поднял нож, а Константин Павлович заглянул за спину Радкевичу, на кровать.
– Опустите револьвер, Владимир Гаврилович. – Маршал спрятал свой в карман. – Тот, кто нам нужен, мертв.
На кровати, раскинув руки, лежала Агата. Из рассеченного горла уже не шла кровь, глаза смотрели на лепнину на потолке, а от краешков черных губ к мочкам ушей расходилась кровавая улыбка.
Филиппов тоже посмотрел на кровать, невольно прижал руку ко рту и ткнул револьвером прямо в Радкевича:
– О чем вы говорите, Константин Павлович? Немедленно заложите за голову руки, Радкевич! Вы арестованы за убийства Анны Блюментрост, Екатерины Герус и этой неизвестной и за покушения на Зинаиду Левину и Евдокию Миронову.
– Это не он, Владимир Гаврилович. – Маршал взял стул, поставил спинкой к так и не поднявшему голову Радкевичу и сел верхом напротив молодого человека. – А неизвестная на кровати – Мария Карповна Будочникова, падчерица нижегородской полковничьей вдовы Анастасии Игнатьевны Будочниковой, пропавшая без вести как раз после того, как убила свою мачеху.
Ретроспектива-6. Ты больше никогда не будешь один
В висках стучало: «Трус! Трус! Трус!» Ноги несли его куда-то, не заботясь о том, чтобы уточнить у головы маршрут – та была занята совершенно другими делами. Повторяющееся слово не мешало думать, оно будто бы выступало оркестровым сопровождением для основной мелодии.
«Она сошла с ума! Она совершенно определенно спятила! Нельзя убивать людей. Даже плохих и порочных нельзя. Кто она такая, чтобы решать чью-то судьбу? Кто я такой?»
Обогнув полгорода, ноги вынесли его к «Столбам». Ни есть, ни пить не хотелось, но нужна была точка опоры, и Николай взялся за бронзовую ручку.
Внутри никого не было, только за стойкой слюнявил карандаш и что-то царапал им в учетной книге буфетчик дядя Яша. Поздоровавшись за руку, Николай уселся напротив.
– Чаю?
– Водки налей, дядь Яш.
– Не отпускаем мы, Николаш. Знаешь ведь.
– Налей, очень прошу. Я же не залетный, не сдам. Очень надо.
Буфетчик удивленно выгнул седую бровь, но ни спорить дальше, ни выпытывать ничего не стал: налил из начатой бутылки в стакан в черненом подстаканнике, поставил перед Николаем, достал из-под стойки калач. Коля много раз видел, как взрослая публика пьет водку, дело это не казалось ему особо хитрым. Он взял стакан за ручку, посмотрел на прозрачную жидкость на дне, взболтнул, одним движением опрокинул себе в рот – и схватился за горло. Из глаз брызнули слезы, хотелось глотнуть воздуха, но первый же вдох обжег небо. Он с благодарностью схватил протянутый калач, жадно впился в него зубами. И обжигающий огонь от горла уже более приятным теплом опустился в желудок, разлился по всему телу, от кончиков волос на стриженой макушке до больших пальцев на ногах. Он прожевал откусанный кусок, отхватил второй, подвинул пустой стакан дяде Яше.
– Еще!
Буфетчик снова плеснул из бутылки:
– Последняя. И закусывай.
Вторая пошла уже легче. Николай понюхал калач, отложил, расстегнул пуговицу на воротничке, поставил оба локтя на стойку и подпер кулаками голову.
«Или я правда трус? Она же меня использовала! Душу мне изгадила всю. Как я без нее жить буду? После нее как? Знал ведь, что гадина, но верил. Думал, что со мной все иначе будет. А она?»
Перед глазами всплыло отрешенное лицо Анастасии. Глаза безразлично смотрели сквозь него и будто скучали, ждали, когда он уже наконец уйдет.
«Не уйду! Не со мной – так ни с кем! Только не так, как Машка хочет. Без подлости! Глядя в глаза убью! Чтоб знала, за что умирает!»
– Деньги-то есть, Николаш? Или записывать в книжку?
Коля достал из кармана монетку, положил перед собой.
– Дядь Яш. Скажи – а ты людей убивал?
Буфетчику было на вид лет пятьдесят, и авторитетом он пользовался у местной братии непререкаемым. Никто не знал ни фамилии, ни отчества, и очень может быть, что и звали «дядю Яшу» вовсе не Яковом. Он не говорил на блатном жаргоне, не матерился, но ни один из завсегдатаев «Столбов» никогда не перечил этому тихому дядьке. Была в нем сила, и местные золоторотцы чувствовали ее инстинктивно, как собаки чувствуют человека, на которого нельзя скалить зубы.
Однажды прошлым летом Николай сам был свидетелем очень показательной сцены. Под вечер завалилась в чайную компания из трех уже подвыпивших фартовых, не местных, гастролеров, коих в дни ярмарки прибывало в Нижний сотни. Уселись за свободный стол, и один из троицы начал требовать у полового водки: кричал, что всех угостит с хорошего хабара, стучал об стол тугим бумажником. Половой оправдывался, объяснял, что спиртного здесь не продают, но гость саданул парню под дых и заорал, что если ему и его корешам не принесут водки и пожрать, он разнесет все заведение. В зале стало тихо. Дядя Яша медленно вышел из-за стойки, проковылял к беспокойному столику, наклонился к смутьяну, коротким движением ткнул ему в кадык, притянул к себе за ухо и, не повышая голоса, сказал:
– В «Столбах» таким, как вы, даже чая не наливают.
Дружки баламута было кинулись на выручку, но тут же и полегли – сидевшие за соседним столиком синхронно усыпили их дубовыми табуретками. Шумного гостя дядя Яша так и проводил во двор за ухо, а тихих его товарищей вынесли постоянные гости. Бумажник, которым хвалился скандалист, остался на столе. Дядя Яша поставил всем водки (Кольке и Юрке перепало по стакану чая с баранками), а бумажник спрятал под фартук. Никто не возразил.
И вот теперь, захмелев от выпитого, Николай решил, что лучше дяди Яши никто его не научит, как быть дальше. А тот молча забрал из рук у Коли подстаканник, сунул в мойку, вытер капли на столешнице.
– Дядь Яш… Прости… Я чего-то… Водка все, – побледнел Николай. Он уже прямо чувствовал на своем ухе железные пальцы.
– Домой ступай. – Николай сполз со стула, на ватных ногах направился к выходу. – Фуражку забыл. Накажут.
Коля был готов смириться с тем, что за фуражку и правда придется пострадать, но послушно развернулся, взялся за протянутый козырек, потянул, но дядя Яша не спешил разжимать пальцы.
– Не знаю, что у тебя стряслось, парень. И не спрашиваю. Но ты запомни: чужой жизнью распорядишься – своей вовек апосля хозяином не будешь. Уж мне-то поверь.
Николай уже почти час торчал на скамейке в Губернаторском саду, надвинув на глаза фуражку и сунув руки в карманы кителя. В правом кармане лежал вытащенный у Юрки складной охотничий нож – единственная его память об отце. Время от времени Николай мокрой ладонью сжимал рукоятку с утопленным в нее лезвием, будто напитывался решимостью, но так пока ни на что и не решился.