Александр Пензенский – По высочайшему велению (страница 25)
– Держите. – Кулябко сунул что-то в руку Богрову. – Патроны шумовые. Как договаривались – в антракте входите в зал, сближаетесь с объектом, два раза стреляете в него и быстро исчезаете. Главное – не бегите.
Дмитрий Григорьевич почувствовал в мокрой ладони рубчатую рукоять пистолета и быстро убрал его в карман брюк.
– Дальше помните? – продолжил шептать Николай Николаевич. – Второй боковой выход, по левую руку. Там никого не будет. На Фундуклеевской увидите ожидающий вас мотор.
Богров кивнул, подумал, что в полумраке каморки Кулябко мог не разглядеть его движения, и хрипло выдохнул:
– Помню.
– Ну все, с богом! Идите первым.
Фойе меж тем продолжало наполняться вновь прибывающими важными зрителями: степенно прошествовал киевский губернатор Гирс с супругой, раскланиваясь со знакомыми; в нескольких шагах от гардероба о чем-то беседовали генерал-губернатор Трепов и какой-то высокий чин в мундире с аксельбантами. Двери в очередной раз распахнулись, и в театр в сопровождении молодого жандармского капитана вошел Столыпин.
Спектакль начался ровно в девять. Ну, вернее, в девять весь зал встал, дружно пропел гимн, закончившийся овациями в направлении царской ложи, откуда благодарно помахали рукой в белой перчатке. Богров вместе с другими пел, хлопал в ладоши, а после даже пытался вникнуть в развивающееся на сцене действо. Но ни злоключения юного Гвидона с несчастной царицей, ни козни коварных сестер, понукаемых Бабарихой, его сегодня не увлекали. Взгляд то и дело останавливался на возвышающейся над рядами разделяющих их кресел голове с проплешиной на затылке. Председатель правительства время от времени склонялся к соседу справа, видимо, что-то комментируя, вместе со всем зрительным залом аплодировал солистам в особо эффектных местах – в общем, вполне себе наслаждался происходящим.
Наконец занавес опустился, стихли последние хлопки, и кресла начали понемногу пустеть. Дмитрий Григорьевич поднялся, вышел из зала и направился к боковому выходу из здания. На улице он остановился у ближайшего фонаря, с наслаждением глотая прохладный ночной воздух. В пятно света быстро вошел Степа, обнял Богрова за плечи и утащил во тьму.
– Держи. – В руку ткнулся теплый вытянутый прямоугольный предмет. – Спрячь. И не тушуйся, держи спину, герой!
Степа с размаху двинул Дмитрию Григорьевичу между лопаток, да так, что тот выронил из рук обойму. Она гулко звякнула о булыжник. Степа матюгнулся и опустился на четвереньки.
– Спички не доставай. Так найдем.
«Найду первым – ни за что не признаюсь», – обрадовался было Богров, но Степа уже поднимался, отряхивая колени.
– Держи крепче. Ни пуха.
– Иди ты к черту, – хмуро ответил Богров, сунул обойму в правый носок и поплелся обратно в театр.
Он протянул стоящему у дверей жандарму билет и уже сделал шаг на ворсистый ковер фойе, однако полицейский мягко, но крепко взял юношу за локоть.
– Прошу простить, сударь, с оторванным контролем проход запрещен. Приказ.
Богров растерянно захлопал ресницами, лихорадочно соображая, как теперь быть. Уже заливался звонок, призывая публику вернуться в зал. Попробовать вызвать Кулябко и Спиридовича? Да кого же попросить? Не этого ведь истукана. Послать записку? Точно! Но тут его мыслительный процесс был прерван знакомым голосом:
– Пропустите, Шевцов. Это мой сотрудник.
Кулябко то ли случайно оказался поблизости, то ли намеренно решил удостовериться в том, что Богров вернется, – он призывно махнул рукой, приглашая того внутрь. Жандарм козырнул начальству и вернул надорванное приглашение. По пути в зал, проходя мимо стоящего в кадке раскидистого растения, Дмитрий Григорьевич обронил программку, наклонился подобрать и быстрым движением вдавил во влажную землю извлеченную из носка обойму.
После того как занавес опустился во второй раз, зал опустел гораздо быстрее: публика истомилась. Хоть спектакль оказался и превеселый, но в фойе можно было освежиться шампанским, а заодно помелькать перед взорами сильных мира сего и даже, чем черт не шутит, перемолвиться с кем-либо из них парой слов.
Богров сперва вместе с основным людским потоком выплыл в холл, подцепил с подноса пробегающего официанта бокал с искрящейся влагой и жадно, залпом осушил его. Пузырьки защекотали нос, он сдавленно чихнул в платок, испуганно огляделся. Но ничьего внимания не привлек. Окружающее напоминало прием в генерал-губернаторском доме, куда он как-то еще в студенческие годы попал с отцом. Все со всеми разговаривали, порой даже слыша собеседника, иногда смеялись удачным остротам, целовали затянутые шелком дамские пальцы, приветственно поднимали руки с шампанским. Он вернул бокал на другой поднос, вошел в зрительный зал и обвел глазами полупустые ряды кресел.
В партере, прислонясь к барьеру и обернувшись к сцене спиной, разговаривал с каким-то важным господином Столыпин. Белый сюртук отчетливо выделялся на фоне тяжелого темного занавеса. Приблизившись на расстояние нескольких шагов, Дмитрий Григорьевич потянул из кармана пистолет, но чертов браунинг зацепился чем-то за подкладку. Столыпин перевел взгляд с собеседника на высокого молодого брюнета в очках, конвульсивно дергающего за карман, недоуменно поднял брови, и вдруг лицо его побелело в тон сюртуку, в глазах отразилось осознание того, что должно будет сейчас произойти. Правая рука двинулась к сердцу, и тут наконец проклятый карман не выдержал и порвался, освободив пистолет. Выкинув вперед, в направлении белого пятна на алом бархатном фоне, руку, Богров дважды нажал на спуск.
Выстрелы получились не такими громкими, как во время предварительных проб. Они вообще вышли еле слышными, словно кто-то два раза подряд переломил о колено сухую трость. Стоявшие в проходе люди даже не обернулись, и лишь собеседник Столыпина недоуменно смотрел на расплывающиеся по белой ткани темно-вишневые пятна – одно чуть ниже правой стороны груди, а второе на рукаве сюртука. Вот он оторвал взгляд от раненого и медленно повернул голову к остолбеневшему Богрову. Тот все еще стоял, вытянув в направлении барьера руку, лишь пистолета в ней не было – выронил. Казалось, он то ли в чем-то осуждает премьер-министра, то ли пытается привлечь к нему внимание публики.
«Почему кровь? Откуда? Я же не менял обойму! – бешено пульсировало в висках. – О господи! Бежать, бежать! Куда?»
Он медленно повернулся к выходу из зала, наконец-то опустил руку и, с трудом переставляя свинцовые ноги, двинулся к призывно распахнутым дверям. Но важные секунды были упущены – кто-то схватил его сзади за шиворот и за фалду фрака, с соседних рядов протянулись бесчисленные руки, задержавшаяся в зале публика повалила несчастного на пол и начала рвать его, пинать ногами. Сверху из лож послышались истеричные женские крики: «Убить его! Убить!» Рот наполнился соленой кровью, Богров сплюнул на пол два белых зуба. Собрав все силы, напружинил тело и отбросил от себя несколько человек, сумел подняться, ошарашенно завертел головой в поисках спасительных дверей и тут увидел, как по проходу между рядами с обнаженной шашкой, сосредоточенно прищурившись, на него несется полковник Спиридович. Мозг пронзило понимание: ну конечно, вот так все и должно было закончиться. Вовсе это не инсценировка, а настоящее покушение, в котором ему, Богрову, отводилась роль жертвенного барана. Сейчас его пришпилят к паркету, словно тропическую бабочку. Он обреченно закрыл глаза и потому не заметил, как наперерез Александру Ивановичу метнулась фигура в синем мундире, вцепилась полковнику в плечи и повалила его на пол. А еще мгновение спустя Богрова подхватили под локти сильные руки и вытащили из зала.
Полковник Спиридович с трудом, но все-таки вырвался из рук удерживающего его жандармского подполковника и бросился в фойе. Навстречу ему, выпучив глаза и судорожно заглатывая воздух, почти бежал Кулябко. Александр Иванович схватил за грудки обезумевшего зятя и утащил того под лестницу.
– Срочно, – бешено сверкая глазами и брызжа слюной прямо в лицо Кулябко, зашипел Спиридович. – Срочно тащи Богрова в отделение. Никого к нему не подпускай, ты меня понял, Николай? Ты меня понял?! Никого!
Кулябко засеменил за группой полицейских, которые под руководством того же офицера, что стреножил в зале Александра Ивановича, уводили куда-то в глубь театра обмякшего Богрова.
Спиридович вернулся в зал. Столыпин был жив, но смертельно бледен, над ним копошились какие-то люди. На барьере, отделяющем зрительный зал от пространства оркестровой ямы, белела фуражка с перчатками. Там же еще одной белой кляксой с красными крапинами, будто бинты в полевом лазарете, безжизненно лежал сюртук. Вдруг по рядам пробежал шорох, склонившиеся над раненым премьером сановники расступились и задрали головы вверх, в сторону царской ложи – оттуда за происходящим молча наблюдал император. Столыпин приподнялся на локте левой руки, правой замахал на царя, будто прогоняя его, но, видя, что тот остается в ложе, размашисто перекрестил венценосца и громко и отчетливо изрек:
– Счастлив умереть за царя!
Кто-то из толпы артистов, вываливших на сцену на шум, звонко и восторженно затянул гимн. Слова подхватили в зале, и под сводами театра, набирая силу, над тяжело раненным главой правительства загремела здравица главе государства: