Александр Пензенский – По высочайшему велению (страница 20)

В этот раз кивнули оба: и Владимир Гаврилович, и доктор.

– Идем дальше. У кого, как не у Охранного, есть возможность исполнить задуманное чужими руками? С их-то знанием российского революционного движения, с их агентурно-провокаторской сетью?

– Так и я о том же! – воскликнул Филиппов. – Что им мешало сразу нескольких исполнителей натаскивать?

– А зачем? – пожал в ответ плечами Александр Павлович. – Если организаторы они, то успех предприятия гарантирован. Зимин получил бы необходимые бумаги, доступ во все места, где только предполагается присутствие гражданской публики. К чему им увеличивать количество осведомленных? То, что случилось с их протеже, – роковое стечение обстоятельств, такого не планируют, от подобного не страхуются, шанс один на миллион. А уж то, что погибла и Мазурова – а она, вероятнее всего, была все-таки предполагаемой соучастницей, – это вовсе из разряда вещей невероятных. Так что готов держать пари, они сейчас вынуждены срочно искать замену.

Филиппов пристально посмотрел на помощника и медленно начал загибать пальцы:

– Ну, до киевских торжеств остается две недели. Чтобы выбрать человека, проинструктировать, доставить в Киев, потребуется минимум неделя, а то и дней десять. Это просто нереально. Не сегодня завтра город накроют таким колпаком, что даже с идеальными документами незаметно появиться там будет невозможно. Насколько мне известно, генерал Курлов уже в Киеве, с ним Спиридович и еще несколько офицеров. Вся местная полиция работает круглосуточно.

– Значит, – опять подал с дивана голос Павел Евгеньевич, – они станут искать исполнителя в Киеве.

Филиппов и Свиридов переглянулись. Видно было, что оба пытаются ухватиться за какую-то мысль, вытащить из памяти что-то очень важное, связанное с только что сказанными доктором словами.

– Киев! – воскликнул Александр Павлович и, кроша мел, нарисовал прямо поверх стрелочки, ведущей от оплюсованных «СЗ» и «НМ» к «С», еще один круг, стер попавший в него кусок линии и вывел внутри буквы – «ДБ»!

– Дмитрий Богров! – хлопнул себя по лбу испачканной мелом рукой Владимир Гаврилович, подняв небольшое облачко известковой пыли.

Глава 8

КИЕВ. В городе необыкновенное оживление. Переполненные поезда. Цены за комнату поднялись до 100–125 руб. Прибывший министр финансов В. Н. Коковцев должен был заплатить за комнату за несколько дней 1000 руб.

П. А. Столыпин посетил сегодня места памятников. Сооружение памятника Александру II закончено. Спешно заканчиваются работы и у памятника св. Ольге. В Киеве ожидается прибытие наследного королевича Бориса, крестника Государя Императора.

Сегодня прибыл обер-прокурор синода В. К. Саблер.

Через высокие окна, выходящие на широкую террасу, щедрым потоком лился в кабинет яркий послеполуденный солнечный свет, расплескиваясь по малиновым драпированным стенам, оставляя на сукне стола зеленоватую теплую лужу и весело отражаясь от лысины сидящего за этим столом человека. Тот, не замечая домогательств озорного светила, склонил лобастую голову, почти упершись роскошной бородой в крахмальную ткань белой сорочки, и что-то увлеченно писал. Временами он останавливался, перечитывал написанное и то согласно кивал и продолжал медленно выводить на бумаге строчку за строчкой, то вымарывал целые абзацы, раздраженно черкая пером. Несмотря на принятый в доме распорядок, хозяин так и не сумел за долгие годы перестроиться и потому, как бы поздно он ни ложился, всегда поднимался раньше домашних и перед завтраком успевал поработать. По правде говоря, он больше всего и любил эти утренние часы: никаких посетителей, никаких совещаний, дети еще спят или заняты своими делами, лишь временами попадает в поле зрения копошащийся за окном садовник, старый, давно обрусевший немец Карл Зюсмейстер. Можно спокойно собраться с мыслями и пару часов посвятить делу всей своей жизни: плану лечения тяжко больной империи. В такие моменты даже нездоровая рука словно забывала о недуге и, послушная могучей воле, выдавала безропотно несколько страниц довольно разборчивого текста.

В комнате по левую руку от сидящего началось движение – накрывали завтрак в овальной столовой. Завтракали обитатели небольшого Елагина дворца ровно в час пополудни, ибо, как уже говорилось ранее, жили здесь по «зимнему» времени. Хотя сейчас, летом, его можно было бы называть «петергофским» или «царскосельским», ибо имело оно касательство не ко времени года, а к порядку, по которому жили другие, менее скромные дворцы, вернее, лица, их населяющие. Режим работы – да и всей жизни – главного министра большой страны подчинялся ритму, к которому был приучен государь. Вот сегодня, к примеру, Петр Аркадьевич не ложился вовсе: засиделись в Петергофе за обсуждением введения земств в западных губерниях. Опомнились в три, когда за окнами уже начало сереть небо. Наскоро закусив по-студенчески тарталетками с ветчиной и сыром и выпив по бокалу пива, продолжили. Так что домой на Елагин Столыпин вернулся уже около восьми и ложиться не стал – вздремнул на обратном пути на катере, а дома лишь принял ванну да переменил одежду.

В столовой пробили час старинные бронзовые часы в виде турка в тюрбане, пытающегося усмирить дыбящуюся лошадь. Они помнили еще интимные балы Александра III, когда разгоряченная вальсом Мария Федоровна умоляла супруга продлить веселье еще на час, а царь в притворной строгости указывал на встретившиеся друг с другом на двенадцати бронзовые стрелки, но после добродушно соглашался – и оркестр снова взрывался музыкой, и вновь кружили по паркету пары. Теперь часы отмеряли время живущему здесь волею нового государя премьер-министру и его семейству.

Петр Аркадьевич обернулся на часовой бой, запер в ящик стола исписанные листы и раскрыл створчатые двери. Семья – супруга Ольга Борисовна, пять дочерей и младший Аркадий – уже сидели за столом, но ближайшие соратники, начальник охраны ротмистр Константин Константинович Дексбах и личный секретарь Всеволод Владимирович Граве, почтительно стояли за своими стульями и ждали появления патрона. Тот с улыбкой поприветствовал собравшихся, и трапеза началась. Обычно завтрак занимал не более получаса, после шли присутственные часы.

– Как твои верховые прогулки? – обратился Петр Аркадьевич к восьмилетнему сыну.

– Прекрасно! Наконец-то Ткаченко отпустил меня с привязи, и я теперь сам могу скакать, без всякого ремешка. А сегодня мы повстречали князя Белосельского, он мне даже улыбнулся и кивнул. Очень приятный мальчик.

Петр Аркадьевич сунул руку в карман, вытащил оттуда большую конфету в золотистой бумаге, с белым кружевным хвостом и протянул Аркадию.

– Государь велел мне лично передать этот подарок, но очень просил тебя ее не есть, а бережно хранить в память о нем.

Пока отец степенно произносил эту фразу, на лице сына сменился целый сонм эмоций: от радости в начале до грустной покорности в конце. Он принял конфету, поблагодарил, положил подарок на стол рядом с тарелкой и в течение всего завтрака бросал на нее печальные взгляды. Отец, лукаво щурясь и пряча в разлетистых усах улыбку, наблюдал за терзаниями сына, прекрасно понимая, что этот императорский указ исполнен не будет.

– Петр Аркадьевич, – наклонился к министру ротмистр Дексбах уже в конце завтрака, – позвольте на пять минут до начала приема?

Они вернулись в кабинет, но садиться не стали.

– Петр Аркадьевич, меня беспокоит полученное от генерала Курлова нынче утром распоряжение касаемо предстоящей киевской поездки. Я снова с вами не еду.

– И кто же будет меня сопровождать?

– Капитан Есаулов. Но он не получал никаких инструкций касаемо обеспечения охраны. Его превосходительство сказали, что безопасность гостей – и вас в том числе – дело принимающей стороны.

– Хорошо, Константин Константинович, я поговорю с Павлом Григорьевичем, постараюсь прояснить, по какой причине он оставляет вас в Петербурге. А теперь идемте, люди ждут.

Они вышли из кабинета через другие двери и оказались в длинной, на три окна, комнате. В центре, покрытый зеленым сукном, вытянулся просторный стол, вокруг которого теснились однообразные кресла. В бытность дворца летней резиденцией царской семьи тут совершали трапезы августейшие персоны и их частые гости, теперь же за длинным столом собирался Совет министров, а в дни, свободные от заседаний, велся рабочий прием. Всеволод Владимирович Граве уже ждал здесь, перед ним лежал раскрытый журнал с записями предстоящих визитов, а сам он держал наготове папку и карандаш, дабы записывать за шефом. Ротмистр же пересек комнату, вышел в двери, предназначенные для посетителей, и занял пост снаружи у входа.

Заглянув в записи, секретарь доложил:

– На половину второго был записан адъютант принца Ольденбургского полковник Голубев, но с утра телефонировал Владимир Гаврилович Филиппов и срочно просил его принять вне всякой очереди по крайне важному делу. Я перенес господина полковника на два часа. Филиппов ждет.

Граве подошел к дверям, выглянул в приемную и жестом пригласил томящегося там уже четверть часа посетителя.

– Владимир Гаврилович, прошу простить за задержку, мне крайне неудобно, – шагнув навстречу вошедшему, радушно произнес Столыпин.

Филиппов сконфузился. Он встречался с премьер-министром не в первый раз (тот ведь до сих пор исполнял обязанности и министра внутренних дел), но так и не привык к тому, что человек, несущий на своих плечах все судьбы великой империи, способен извиняться за минутные опоздания. Ценить время своих подчиненных было не в обычаях российских сановников.