Александр Пензенский – Красный снег (страница 37)
Будущий отец семейства продолжал ловить негодяев, и были случаи весьма интересные, даже захватывающие, но о них, думается, будет рассказано в свое время. А пока же вечера Константин Павлович неизменно проводил дома: Владимир Гаврилович оградил помощника от ночных облав. Тем более что в строй вернулся воскресший Александр Павлович Свиридов и рук вполне хватало.
Не хватало единственно для душевного спокойствия господина Маршала финальной точки в деле об убийстве Симановых. Всероссийский поиск пока ни к чему не привел, да, по совести говоря, никто на него особых надежд и не возлагал: фотокарточки Боровнина у полиции не имелось, отснятый и размноженный рисунок, конечно, по всем губерниям разослали, но что в нем проку? Сбрей усы, отпусти по новой моде волосы – и поди ты узнай человека. А что до документов, так мастеров полно, за золотишко хоть бароном тебя сделают, хоть принцем датским. Вот и тянуло Константина Павловича это неоконченное дело, сосало под ложечкой, мешая в полной мере насладиться и приятными хлопотами, и ожиданием надвигающегося отцовства.
Между тем отшумело и лето. Зашуршали под ногами багряные листья, вечерами со стороны Кронштадта дул уже студеный ветер, кутая дачников в пледы и разнося по палисадникам лепестки астр. Маршалы вернулись в город.
Треф улегся у теплой чугунной батареи, Зина принялась обустраивать детскую, Константин Павлович платил по счетам. Пока одним октябрьским вечером мирную тишину не нарушил беспардонно дверной звонок. Почтальон в мокром плаще вытащил из брезентовой сумки дешевый конверт, принял свой гривенник и хлопнул дверью, оставив после себя в прихожей небольшую лужу и тревожное ожидание перемен.
«Завтра в Поповщине». Всего три слова, написанные очень знакомым почерком. В этот раз без ошибок.
На еще не успевший потемнеть сосновый крест слетела галка, внимательно посмотрела на Николая. Он махнул на птицу картузом, та лениво перескочила на соседний, уже посеревший. Алешкин. Мать положили рядом с сыном. Начавшая преть от дождей листва укрывала все могилы – и Боровниных, и Симановых. Видно, не до мертвых было живым.
Сзади кто-то кашлянул. Николай обернулся. Шагах в пяти стоял тот рыжебородый полицейский, что вязал вместе с Филипповым Жоржика в «Муроме».
– Все-таки приехали.
Николай молча кивнул.
– Откровенно говоря, не верил. Долго прятались.
– Незачем стало. Матери нет, Стеши тоже. А на неделе и Максимка от холеры помер.
– Кто такой Максимка?
Маршал подал знак стоявшим чуть поодаль филерам. Те сделали пару шагов вперед.
– Какая разница.
– В тот раз, про Жоржика с компанией, тоже вы писали?
Боровнин кивнул:
– Зарезать меня хотели. Думал, за барахло ответят, а меня не сдадут.
Николай сел на корточки, стал прямо голыми руками разгребать мокрую листву.
– Ладно, что уж. Пришли вязать – так чего зазря зубы морозить. Дайте только могилы прибрать. Одни они у меня и остались.
Через десять минут Николай поднялся, протянул испачканные руки. Один из агентов застегнул наручники.
– Через деревню повезете?
– Другой дороги на станцию нет.
Николай согласно мотнул головой, скованными руками нахлобучил картуз и зашагал к кладбищенским воротам.
Двойка лошадей – та самая, на которой Маршал зимой спасался от волков, – зачавкала копытами по раскисшему проселку. Константин Павлович сперва сел лицом к Боровнину, пытаясь поймать взгляд, понять, что за мысли ворочаются в его голове. Но Николай, стиснутый по бокам полицейскими, глаз не поднимал, глядел в пол. Тогда Маршал пересел на козлы к Волошину.
Поповщина встретила их настороженно, тревожно. Чуть не за каждым забором стояли люди: не только бабы, которым всегда до всего есть дело, но и мужики. Но ни одного ребенка на улице. Деревня знала – везут Кольку, убивца. Смотрели исподлобья, из-под сведенных бровей. Маршал машинально сунул руку в карман, сжал ребристую рукоятку браунинга. Кивнул филерам – быть начеку, как бы не подняли на вилы. Но, проезжая мимо церкви, сам тронул Волошина за руку.
– Остановите, Карп Савельевич.
Константин Павлович спрыгнул на землю, подошел к застывшей на обочине черной щупленькой фигуре.
– Что ж, брат Илья, и этот человек не весь черный? – кивнул через плечо на повозку Маршал.
Илья молча взял Константина Павловича за рукав, отвел в сторону, как обычно, собрал в пригоршню бороденку, пожевал губы, посмотрел снизу вверх.
– Господь разберется. А токмо вам он сгинуть не дал. Когда посля похорон изба загорелась, в которой вы ночевали…
– Подожгли избу, не сама загорелась она. Боровнин поджег?
Илья кивнул.
– Николай, он. Я же тогда соврал вам, что Белка меня подняла. Грех мой, да ничего, отмолю. Я у окошка задремал, а проснулся от звона стеклянного. Гляжу, на крыльце вашем человек стоит, а у вас-то уже огонь занялся. Так тот человек постоял чуть да крючок-то на двери откинул. Обернулся – и бегом. Он это был. Ночь-то ясная была. Вот и думайте, совсем он черный али плещется надежда на донышке? Так, стало быть.
Маршал обернулся на коляску. Николай сидел так же – взгляд в пол.
– Понятно. Ну, как вы скажете, Господь ваш разберется. Может, и простит. А люди вряд ли. Если я сейчас его выпущу, ваши добрые христиане его тут же, прямо возле церкви, и разорвут. Под иконами. Вон он, ваш народ-богоносец, одной рукой крестится, а другой за спиной кистень прячет. Так что поедем мы. Прощайте, Илья Петрович.
Он вернулся к лошадям, Волошин глухо щелкнул отсыревшими вожжами, и экипаж прокатил мимо дьяка, повернул на площади к станции. И никто из сидящих в коляске не увидел, как перекрестил летящие из-под ее колес комья грязи брат Илья.
Квартира Маршалов издавала множество жизнеутверждающих звуков: свистел на плите заливисто чайник, подстукивая себе ритм прыгающей крышечкой, трещал погремушкой над прочищающей свои маленькие, но звонкие легкие Лизой Константин Павлович, шуршала гардинами Зина, впуская в окна необыкновенно погожее декабрьское утро. Потому ранний дверной звонок не только не потревожил никого из умножившихся обитателей этого беспокойного жилища, а наоборот, дополнил ансамбль.
Константин Павлович вскочил с колен, сунул погремушку жене и со словами «хоть бы это была няня» чуть не бегом бросился в прихожую.
На пороге стояла Степанида Саввична Лукина. Такая же, какой ее запомнил с их последней встречи Маршал: прямая, тонкая, с бледным лицом и черными огромными глазами и тем же золотистым завитком, упрямо не желавшим сидеть под туго завязанным платком. Все то же черное монашеское одеяние и какой-то сверток в руках.
– Здравствуйте, Константин Павлович, – тихо сказала нежданная гостья. – Простите, но мне не к кому больше. Я ненадолго.
Маршал молча посторонился, и Лукина, не останавливаясь, прошла прямо в гостиную.
– Доброе утро, – донесся оттуда голос Зины.
Ответное приветствие наконец вывело Маршала из оцепенения. Он закрыл дверь и тоже прошел в комнату.
– Зинаида Ильинична, это Степанида Саввична Лукина. Из Поповщины. Я рассказывал. Садитесь, Степанида Саввична. Позвольте, я приму ваш узел.
Он протянул было руки к свертку, но тут же отдернул – тот зашевелился и издал какой-то крякающий звук.
– Это что? Ребенок?
Стеша молча кивнула.
– Ваш?
Еще один кивок.
– Но откуда?
Но тут вмешалась Зина.
– Прекрати допрос немедленно! – Она подошла к Стеше. – Давайте я помогу его распеленать. У нас здесь жарко. Вот здесь будет удобно, на диване.
В четыре руки они быстро раскутали одеяла, и на свет явился пухленький бутуз с розовыми щеками и серьезным взглядом.
– Мальчик? – больше утвердила, чем спросила Зина.
– Мальчик, – тихо повторила Стеша, пряча в ладонь маленькую ручку.
– А как зовут?
– Алексей Николаевич. Алеша.
Константин Павлович нахмурился, но уточнять ничего не стал. Вместо этого спросил:
– Что за дело у вас ко мне? Вижу, что вы теперь разговариваете и с живыми. Очень рад.
Стеша повернулась, не выпуская руки сына из своей, заговорила:
– Сегодня приговор будут выносить. Адвокат говорит, что бессрочная каторга станет самым мягким наказанием. Сибирь. И мы за ним.
– Вы… Вы что удумали? Он что вам – декабрист? Он убийца!
Константин Павлович вскочил и, как обыкновенно он это делал в минуты особого волнения, зашагал маятником по комнате.