Александр Пелевин – Калинова яма (страница 14)
«Нельзя верить в совпадения, совсем нельзя, никак нельзя. Зачем Сальгадо появился на этом вечере? Знал ли он обо мне заранее? Я не могу понять этого. Почему майор Орловский? Зачем Сальгадо вообще упомянул о нем? С другой стороны, если бы они уже вели меня, то логично было бы все же вести себя поосторожнее – они ведь понимают, что в этом случае я почувствую слежку. А может, им и надо, чтобы я почувствовал слежку? Вряд ли. Это бессмысленно.
Наконец подали поезд; Сафонов схватил чемодан и направился к своему вагону, который отличался от остальных: выкрашен в оранжевый, белые занавески за окнами, надпись «Спальный вагон прямого сообщения». Белые занавески манили и обещали уют. Возможно, даже сон. Долгий, крепкий сон. Только бы не проспать станцию Калинова Яма, – но можно будет попросить проводника, чтобы разбудил.
Горячий, терпкий, тягуче-дегтярный запах рельсов радовал и будоражил его. Он шел по платформе, слегка ускоряя шаг; мимо пробегали тучные украинцы в белых вышиванках, бодрые красноармейцы, какой-то хмурый кавказец в светлом костюме, женщины, пионеры…
Жара сменилась прохладой вагона, и Сафонов вдохнул полной грудью: ему становилось легче. Он прошел в свое купе – соседа еще не было, – положил чемодан на багажное место и уселся возле окна.
Выдохнул.
Поезд отправится через полчаса.
«Слишком быстро меняется настроение, – подумалось ему. – Это нехорошо, этого не надо, это говорит о том, что я мало отдыхал».
В купе заглянул проводник в темно-синем кителе с петлицами НКПС[15]. Лицо его было загорелым, гладко выбритым, с маленьким подбородком и высоким лбом. Из-под фуражки выбивались темные волосы.
– Доброе утро, товарищ. Желаете чаю или кофе?
– Да, я бы хотел чаю, – ответил Сафонов. – С сахаром. Две ложки.
– Хорошо. Пирожные, бутерброды? С сыром, с колбасой.
– Да, бутерброд с колбасой. И… есть ли у вас минеральная вода?
– Да, конечно, с газом и без газа.
– С газом, пожалуйста.
– Девяносто копеек.
– Хорошо.
– Сейчас принесу.
Проводник удалился. Сафонов вдруг понял, что совершенно не озаботился мелочью: в бумажнике были только пятирублевки и червонцы.
Вдруг он вспомнил, что несколько дней назад какая-то барышня отдала ему найденную на улице трехрублевку. Да вот же она, в заднем кармане брюк. Он даже не вытаскивал ее, совсем забыл.
Сафонов достал трехрублевку, развернул ее и замер.
Прямо поперек зеленого красноармейца было начертано темно-синей перьевой ручкой:
Не верь Третьякову. Он врет. Все пошло не так. Срочно зайди ко мне домой.
Сафонов с минуту смотрел на трехрублевку, ничего не понимая. Его руки дрожали.
Так, спокойно. Вдохнуть, выдохнуть. Вдохнуть, выдохнуть.
Черт!
Он смял купюру в кулаке.
Вдохнул, выдохнул.
Снова развернул. Надпись не исчезла. Не померещилось. Это точно был почерк Вавилина, он хорошо знал его.
Все было не просто плохо, все было очень плохо. Значит, все самое худшее, о чем думал Сафонов, было правдой. Значит, Кестер не просто так паниковал. Что с ним случилось? Его убили в ту же ночь? Взяли? Взяли утром? Почему Третьяков врал? Он завербован? Или изначально был с ними? Или его тоже взяли?
– Да что же происходит, – сказал Сафонов беззвучно, одними губами.
Он откинулся на спинку сиденья.
«Господи, какой же я дурак, какой же я идиот, какая же я бестолочь, ну надо же так, ну нельзя же так, ну почему я так».
От злобы на себя он закусил губу.
«Почему, почему я сразу не развернул эту бумажку, почему. Ведь должно же было меня это насторожить, но почему-то не насторожило. Расслабился на летнем солнышке? Разнежился? Отупел от жары? Совсем испортился, а ведь был профессионал, да что ж такое, черт, черт, черт бы побрал все это».
В дверях вновь появился проводник с подносом. Он поставил на столик чай в подстаканнике, бутерброд на блюдце и бутылку минералки.
– Прошу прощения, – поднял голову Сафонов. – Но у меня нет мелочи. У вас найдется сдача с пяти рублей?
– Да, конечно, – улыбнулся проводник.
– А еще, пожалуйста, – он с трудом подбирал слова, – у меня к вам большая просьба.
– Да?
Сафонов вдруг понял, что говорит очень медленно и рассеянно, и снова попытался взять себя в руки.
– Мне нужно будет выйти на станции Калинова Яма. Ненадолго. Разбудите меня, пожалуйста, когда будем подъезжать к ней, хорошо?
– Да, конечно, – невозмутимо ответил проводник.
Сафонов медленно достал из кармана бумажник, вытащил пятирублевую купюру, уронил ее на пол – разжались пальцы, – поднял, протянул проводнику. Тот посмотрел на него с озабоченным лицом.
– Может быть, вам принести таблетку от головной боли? Вы выглядите нездоровым. С вами все в порядке? – спросил он.
– Все хорошо. – Сафонов попытался улыбнуться. – Я просто очень хочу спать.
– Тогда спите, – мягким голосом ответил проводник. – Я разбужу вас, когда мы будем подъезжать к станции Калинова Яма. Сдачу положу на стол. Вы в купе один, попутчика у вас не будет. Никто не помешает вашему сну.
Голос его был добрым и теплым.
– Да, хорошо. Спасибо.
Проводник вышел и закрыл за собой дверь купе.
Сафонов сделал глоток чая, поставил стакан на стол и прислонился лицом к стеклу. Он решил, что не поедет в Брянск. Он выйдет на станции Калинова Яма, возьмет у связного шифр и передатчик и отправит шифровку. Он напишет: «Выполнить задание не представляется возможным. За мной слежка. Скорее всего, я раскрыт. Возвращаюсь».
Да, он отправит эту шифровку и немедленно поедет в Берлин. Любым путем. Достаточно пересечь Белоруссию и пробраться к своим, и все будет хорошо. Его наверняка ждут в Брянске, но не дождутся. Руководство поймет. Они сами говорили, что при угрозе раскрытия лучше не геройствовать, а найти путь, чтобы вернуться обратно. Все. Никакого задания. Задание отменено. Он сам отменил себе задание, потому что выполнить его теперь невозможно. В конце концов, лучше вернуться с пустыми руками, чем лежать в яме с дыркой в голове.
В яме.
«Да, я все правильно придумал, – решил Сафонов. – План есть. Хорошо, когда есть план».
В этот момент поезд тронулся.
За окном медленно поплыли здания вокзала, спешащие люди, поезд у соседней платформы, заводские трубы, тягучее летнее марево, солнечные блики, дрожащий воздух, запах рельсов, и снова люди, и снова поезд, и трубы, и блики, и марево, и запахи, и облака, облака плыли высоко-высоко в синем небе и проплывали мимо, они уходили куда-то далеко, и все уходило куда-то далеко, и жара уходила, и поезд уходил, и ужасно хотелось спать, наконец-то спать, наконец-то в темноту, в сны, в теплое и уютное небытие.
Сафонов повесил пиджак на крючок, завалился на мягкую скамейку и закрыл глаза. Выдохнул, зевнул, облизнул пересохшие губы. Больше он не был московским журналистом Олегом Сафоновым. Он был немецким разведчиком, его звали Гельмут Лаубе.
Он спал.
Из статьи Карла Остенмайера «Зверь внутри» («Журнал о психотерапии и смежных областях».
№ 4. 1935)
У каждого человека, пусть даже внешне доброжелательного и отзывчивого, есть темная сторона. Иногда она почти невидима для окружающих, а зачастую и сам человек с удивлением обнаруживает ее в себе, совершив непоправимую ошибку. Некоторые называют это внутренним зверем. У кого‐то он сильнее условно «светлой» стороны (я говорю «условно», потому что понятия добра и зла относительны), у кого‐то слабее. Но зверь есть в каждом.
Люди, переживающие сложный период, иногда винят во всем его. Они говорят, что не в силах справиться со своей темной стороной, что тьма сильнее их. Чаще всего они просят помочь победить этого зверя и убить его. Темная сторона мешает им жить, приводит к ужасным ситуациям. Человек, не справившийся с зовом своего зверя, делает больно другим людям, а в итоге и себе.
Но ответ я даю всегда один: зверя внутри не надо убивать. Надо приручить его и сделать союзником. Чтобы он не бросался на человека и его близких. Чтобы он ел только то, что ему дают, а в тяжелой ситуации пришел бы на помощь. Да, это возможно – со зверем внутри можно жить к взаимной выгоде, создав своеобразный симбиоз.
Как приручить зверя? В разных случаях это делается поразному. Как и у обычных зверей, у него – множество семейств и видов, и каждый из них уникален.
Соответственно, к каждому нужен свой подход. В этом и заключается тяжелейшая работа над собой. Сначала внутреннего зверя надо увидеть, оценить его размеры, описать его, понять, чего он хочет и чем дышит, – и только тогда приручать.
Есть только одно строжайшее правило: зверя нужно кормить. Иначе симбиоз не будет работать. Если не кормить, он съест вас.