Александр Павловский – Мёртвые мухи (страница 1)
Александр Павловский
Мёртвые мухи
Глава 1: Тень на маршруте
Октябрь, ледяными губами, целовал город в обветшалые щёки: кирпичные фасады домов поблёкли, вывески магазинов вымылись дождями, а мостовые устилал ковёр из жёлто-красной листвы, следы увядающей осени. Воздух, пропитанный запахом мокрого камня и дымящихся крыш, застывал в лёгких колючей изморозью. На углу Садовой и Третьей примостился заброшенный фонтан – чаша, заполненная мокрыми газетами и пустыми бутылками, а над ней, на постаменте, застыла бронзовая девушка с разбитым кувшином, навечно замершая в немом крике. Вода давно не лилась из её рук, но по утрам, когда туман обволакивал площадь, казалось, будто она плачет.
Он стоял в тени киоска «Союзпечати», давно закрытого ржавым замком. Пальто цвета мокрого асфальта сливалось с граффити на стене – чёрный силуэт, раскинувший руки в немом призыве. В кармане жгло: засохший стебель герани, обёрнутый в страницу из школьной тетради. «12 марта…» – прошелестели губы, когда стрелка часов дрогнула, замерла на 18:17.
На остановке «Парковая» ни души – лишь ветер гонял по асфальту конфетный фантик, застрявший в трещине ещё летом. Автобус №17 по маршруту «Кладбище – Площадь Свободы», прозванный местными «Призраком», вынырнул из-за поворота, фарами вырезая в сумерках жёлтые глаза. Двери захлопали, как костяные челюсти. Она вышла третьей – замшевые ботинки, плащ цвета ржавчины, шпилька с чёрной жемчужиной в волосах. Новая шпилька. Он запомнил каждую её вещь: коричневые перчатки с протертыми пальцами, бардовый шарф, который она завязывала особым узлом, даже стёртый каблук на левом ботинке. Фотоаппарат «Зенит-Е» с треснувшим объективом вздрогнул у его глаза. Щёлк. Вспышка не сработала – никогда не срабатывала.
– Тридцатое октября… – шёпот осел инеем на воротнике.
Она двинулась к Центральному рынку, где осень разложила свой базар. Торговцы, закутанные в плащи, похожие на крылья летучих мышей, выкрикивали цены, словно заклинания:
– Груши! Сладкие, ароматные!
– Яблоки антоновка! Последний ящик перед зимней спячкой!
Воздух гудел от запахов: жареные каштаны, корица, яблоки и подгнивающие тыквы. У лотка с сухофруктами она замедлила шаг. Продавец, мужик с лицом, изрезанным морщинами глубже, чем кора старых дубов, протянул ей гранат с трещиной:
– Спелый, как девичье сердце. – хрипло засмеялся тот, и она улыбнулась, не понимая шутки.
Она взяла плод, не торгуясь. Мужчина легким движением разрезал фрукт пополам. Он наблюдал, как её пальцы сжали кровавый шар, как сок брызнул на перчатки. Почти вишнёвые пятна. Не как у Леры. Лера резала аккуратно, будто вскрывала часовой механизм.
Подняв смятый платочек, что она выронила, он сунул его в карман. В углу – отпечаток помады. Вишнёвая. Не алая. Совсем не алая.
Рынок сменился узкой улочкой, что вела к набережной, где дома стояли плечом к плечу, словно сплетничали друг с другом через окна. На втором этаже дома с вывеской «Часы и Стекло» мерцал неоновый циферблат. Хозяин лавки, старик в очках, делающих глаза похожими на рыбьи пузыри, вывешивал табличку «Закрыто». Год назад он чинил ему часы, бормоча:
– Пружина лопнула. Судьба, барин, она всегда рвётся в самый неподходящий момент.
Старик замер, уставившись на девушку. Его пальцы сжали медный ключ, будто пытаясь вскрыть дверь в её прошлое. Затем ставни захлопнулись с таким грохотом, что голуби сорвались с карниза, взметнув в небо облако перьев.
Она свернула к набережной, где ветер гулял свободно, срывая с фонарей рекламные листовки. Река, тёмная и маслянистая, несла в своих водах отражения заводских труб, дымивших на горизонте. Здесь, у чугунного моста с облупившимися львами она остановилась. Достала гранат, упёрлась коленом в парапет, покрытый слоем мха и похабных надписей. Зёрна падали в воду, и река, заглатывала их, не оставляя кругов. Он притаился за киоском «Мороженое», давно превратившимся в пристанище для пустых бутылок. Щёлк. В видоискателе её профиль растворялся в тумане, руки, окрашенные соком, казались окровавленными.
– Эй, фотограф! – окликнул грубый голос.
Он вздрогнул. Из-под моста выполз бродяга в пальто, сшитом из лоскутов десятка жизней. Лицо – смятая газета, пропитанная дешёвым портвейном.
– Сними меня, а? – Бродяга засмеялся, обнажив почерневшие зубы. – Для истории.
Он молча отступил, но бродяга шагнул вперёд. Запах перегара смешался с сыростью.
– Вижу, ты за ней похаживаешь. – Жёлтый палец ткнул в сторону девушки. – Она твоя погибель, парень. У неё глаза как у той… – Он закашлялся, сплюнул под ноги. – Как у той, что в прошлом году под поезд кинулась.
Сердце сжалось. Лера не бросалась. Лера. Лера ушла тихо, растворилась, как соль в воде.
– Отвали. – прошипел он, сжимая фотоаппарат.
– Ищи её в зеркалах! – бродяга захохотал, размахивая бутылкой. – Все они там, в зеркалах… и мы тоже!
Девушка обернулась на шум. Он замер, но её взгляд скользнул мимо, устремившись к чему-то за его спиной. Когда он обернулся, бродяги уже не было – только маленькая тень метнулась под арку.
Она вошла в «Кафе де ля Морт» – крохотную кофейню с витражным окном, изображавшим танцующего скелета. Внутри пахло жжёным кофе и ладаном. Хозяйка, женщина с седыми волосами, собранными в тугой пучок, встретила её кивком. «Обычное?» – спросила она, и девушка, не отвечая, кивнула в ответ. Сам он никогда не заходил сюда – боялся, что стекло витража запечатлеет его силуэт, а хозяйка запомнит лицо.
Девушка села у окна. Он знал её заказ: эспрессо без сахара, кусочек горького шоколада, который она ломала на идеальные квадратики. Он знал её ритуал: три глотка кофе, два укуса шоколада, взгляд в окно, где фонари зажигались ровно в 18:30.
Через улицу, в телефонной будке с разбитыми стёклами, он ждал, пока она допьёт кофе. В кармане ждал свёрток – сегодняшний непроявленный снимок. Ему хотелось вложить его ей в сумку, когда она выйдет, как мысленно делал иногда, но сегодня было не то. Сегодня город дышал иначе. Воздух звенел, как натянутая струна, а в переулках шелестели голоса, которых не должно было быть.
Она вышла, застегивая пальто. Ветер подхватил её шарф, и он едва удержался, чтобы не броситься ловить его. Шарф упал в лужу у обочины, она нахмурилась, подобрала, отряхнула. На миг их взгляды встретились через дорогу. Он не видел её глаз – только тень от шляпы, – но почувствовал, как по спине пробежали мурашки.
Она знает.
Но нет – она повернулась и зашагала к парку. Он последовал, пряча лицо в воротник.
Парк «Осенний сон» встретил их шелестом тысяч листьев, прибитых дождём к земле. Скамейки, укрытые рыжим покровом, напоминали спящих зверей. На ржавых качелях раскачивался ветер, напевая колыбельную. А фонтан в центре, когда-то беломраморный, теперь напоминал разлагающийся зуб.
Она села у статуи мальчика с крыльями – одного крыла не хватало, и казалось, что он замер в падении. Достала книгу. Он знал её – сборник стихов Цветаевой, потрёпанный, с загнутыми уголками. Листала медленно, иногда проводя пальцем по строчкам, будто пытаясь стереть их.
Он прижался к дубу, ствол которого был испещрён признаниями: «Лена + Коля = навсегда», «Здесь я перестал бояться», «Всё враньё». Достал блокнот, вывел дрожащей рукой:
19:07. Парк. Читает «Моим стихам, написанным так рано…». На стр. 56. Надела новые перчатки – серые, шерстяные. От старого шарфа остался запах лаванды.
Листва над головой зашептала, и внезапно он понял, что не один. На аллее, в десяти шагах, стоял человек в плаще с поднятым капюшоном. Незнакомец смотрел на девушку, руки глубоко в карманах. Он замер, почуяв опасность, но через мгновение человек повернулся и растворился в сумерках.
Она встала, сунула книгу в сумку. Пора было двигаться к дому.
Её маршрут пролегал через старый район, где фабричные корпуса стояли, как надгробия. Улицы здесь носили имена цветов, насмехаясь над серостью. Розовая была заставлена мусорными контейнерами, Фиалковая утопала в лужах машинного масла, а на Лилейной в уличном колоколе, когда-то звавшем на пожар, гнездились вороны.
У дома №13, четырёхэтажного урода с облезлой штукатуркой, она остановилась. Окна четвертого этажа прятались за тюлем с узором из цветов. Здесь, в квартире под крышей, она жила одна – он знал это, месяцами наблюдая, как свет в её окне зажигался ровно в 19:30, гас в 23:00.
Сегодня что-то было не так. Ветер донёс обрывки её разговора по телефону: «…да, я помню… нет, не вернусь…». Голос – колотый лёд под сапогами.
Дверь подъезда захлопнулась за ней, но через минуту распахнулась вновь. Вышла Инесса Дроздова, пожилая соседка с лицом, напоминающим печёное яблоко. Тащила мусорный пакет, как свёрток с собственной жизнью.
– Опять за ней шпионите? – внезапно сказала старуха, уставившись мутными глазами. – Убирайтесь! Она не для вас! Видела я таких… – прошипела она, тыча в него костлявым пальцем.
Он попятился, но старуха преследовала, крича в спину:
– Призраки! Все вы призраки!
Он побежал, спотыкаясь о разбитую плитку. Старухины крики преследовали его до конца улицы:
– Она давно мёртвая! Все они мёртвые! Только поверить в это не хотите.
Вернувшись домой, он запер дверь на все замки. Его квартира – однокомнатная клетушка на пятом этаже с окном во двор-колодец – была заставлена коробками, пахла пылью и одиночеством. В прихожей висели три пальто – все чёрные, все на один размер. Он сбросил верхнее, оставив свитер с высоким воротником. Холодильник гудел молитвой на языке ржавых шестерёнок. Внутри – бутылка «Боржоми» с замутнённым стеклом и контейнер с рисом, покрытым сизой плёнкой. Он отломил сухой кусок, размочил во рту, пока шёл в ванную комнату проявлять новую пленку.