Александр Островский – Пучина (страница 3)
Погуляев. Из разночинцев.
Переярков. Из мещан или из приказных детей?
Погуляев. Мой отец был учитель.
Переярков. Ну, все одно что из приказных. Теперь разночинцам дорога, кто кончит в университете.
Турунтаев. Вы в военную! Через полгода офицер, дворянин, значит; вы грамотей, так, пожалуй, казначеем сделают; послужите, роту дадут; наживите денег да крестьян купите – свои рабы будут. Вы ведь не из дворян, так это вам лестно.
Переярков. Хорошо и в штатскую. Я до титулярного-то двадцать пять лет служил, а вас, гляди, года через четыре произведут.
Погуляев. Я не думаю служить.
Переярков. Не одобряю.
Погуляев. В учителя хочу.
Переярков. Ребятишек сечь? Дело! Та же служба. Только как вы характером? Строгость имеете ли?
Турунтаев. Пороть их, канальев! Вы как будете: по субботам или как вздумается, дня положенного не будет? Ведь методы воспитания разные. Нас, бывало, все по субботам.
Погуляев. Уж я, право, не знаю.
Турунтаев. Нет, вы не годитесь в учителя, и в военную не годитесь – я по глазам вижу. Вы лучше в штатскую.
Кисельников. Погулять бы теперь.
Боровцов. Нет, уж мы, брат, нагулялись. Гуляйте вот с женой, с дочерью, а мы пойдем посидим, отдохнем.
ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ
Боровцова. Куда еще гулять! Я уж и так ноги отходила.
Кисельников. Сядьте, маменька, тут вот на скамеечку, мы подле вас будем.
Погуляев (
Что же вы мне не отвечаете?
Боровцова. А ты скажи: «Столько, мол, люблю, сколько мне следовает».
Глафира. Как же я могу про свои чувства говорить посторонним! Я могу их выражать только для одного своего жениха.
Кисельников. Какова скромность!
Боровцова. Вы про любовь-то напрасно. Она этого ничего понимать не может, потому что было мое такое воспитание.
Погуляев. А как же замуж выходить без любви? Разве можно?
Боровцова. Так как было согласие мое и родителя ее, вот и выходит.
Погуляев. Вы чем изволите заниматься?
Глафира. Вы, может быть, это в насмешку спрашиваете?
Погуляев. Как же я смею в насмешку?
Боровцова. Нынче всё больше стараются, как на смех поднять. Хоть не говори ни с кем.
Глафира. Обыкновенно чем барышни занимаются. Я вышиваньем занимаюсь.
Погуляев. Что ж вы вышиваете?
Глафира. Что на узоре нарисовано: два голубя.
Погуляев. А еще чем? Неужели только одним вышиваньем?
Глафира. Маменька, что же мне еще ему говорить?
Кисельников. Ну что ты пристал! Этак, конечно, сконфузить можно.
Погуляев. Я и не думал конфузить, я сам всегда конфужусь.
Глафира. Вы к нам будете с Кирилой Филиппычем приходить или так только?
Погуляев. Если позволите.
Кисельников. Придем непременно, завтра же.
Глафира. Мы будем в фанты играть.
Боровцова. Да, приходите с девушками поиграть, а то у нас молодых-то парней мало; молодцов зовем, так те при хозяевах-то не смеют.
Погуляев. Да я в фанты играть не умею.
Глафира. Мы выучим. В фантах можно с девушками целоваться.
Боровцова. Да, у нас запросто.
Кисельников. Ты только побывай раз, потом сам проситься будешь. Ты что ни говори, лучше этих тихих, семейных удовольствий ничего быть не может.
Погуляев. Ну нет, есть кой-что и лучше этого.
Боровцова. Это танцы-то, что ли? Так ну их! Муж терпеть не может.
Глафира. Теперь я вас не буду бояться, потому что вы будете к нам вхожи в дом; а то я думала, что вы так только, посмеяться хотите. Я думала, что вы гордые.
Погуляев. Отчего же вы так думали?
Глафира. Ученые все гордые. Вот у нас рядом студент живет, так ни с кем из соседей не знаком и никому не кланяется.
Погуляев. Должно быть, у него занятий много, времени нет для знакомств.
Кисельников. Нет, так дикарь какой-то.
Глафира. Как времени не быть! Ведь с портнихами знаком же, к ним ходит часто. Его спрашивали, отчего он не хочет с хорошими барышнями познакомиться?
Погуляев. Что же он?
Глафира. «Они, говорит, глупы очень, мне с ними скучно». И выходит, что он – невежа и гордый.
Погуляев. Ну, конечно, невежа.
Боровцова. Да ты сам-то, батюшка, не таков ли?
Кисельников. Нет, маменька, что вы!
Боровцова. Ох, трудно вам верить-то!
Кисельников. Какая простота! Какая невинность!
Боровцова. Ну пойдем, Глаша!