Александр Осипов – Игра слов (страница 5)
Она спародировала подругу и лицом, и голосом, и даже движением плеч… Было действительно смешно.
– А на самом деле, что сказала подруга? – спросил я.
– Не важно, – ответила Кристина.
Я был уверен, что подруга лишь вскользь бросила что-то типа «передай привет своему креативщику». Я отлично знал, что Кристина лишь ради своей пародийной интонации была готова переиначить смысл половины слов первоисточника. Когда ей нужно было добиться чего-то более важного, чем просто рассмешить, о содержании исходных слов можно было не задумываться – настолько они были далеки от версии Кристины.
– Не молчи на меня так, – продолжала наступление Кристина.
Надо просто согласиться с тобой.
– Я уверена, что ты что-нибудь для меня придумаешь.
Похоже, если я срочно ничего не придумаю, то останусь без секса.
– Ты ведь самый лучший!
Надеюсь, что это именно так.
– Мне кажется, что я стала полнеть, или мне это только кажется?
Черствые мужчины на твоей работе сегодня опять говорили комплиментов меньше, чем тебе необходимо для душевного равновесия. Когда же мужчины поймут, что комплименты нужны молодым женщинам как витамины?! Ну, а пожилым как антидепрессанты…
Я взял первый попавшийся под руки модный журнал и подошел к Кристине.
– Видишь эту фотографию?..– я быстро перелистывал страницы журнала в поисках фотки любой известной фотомодели. Кристина перестала гладить себя расческой, и внимательно смотрела то на меня, то на суету журнальных страниц. – Видишь эту фотографию Наоми Кэмбел? Давай я намажу тебя шоколадом и сфотографирую…Ставлю сто долларов, что никто не сможет отличить твою фигуру от фигуры Наоми.
Улыбка скользнула по губам Кристины. Мой комплимент был благосклонно выслушан. Женщина, которая согласна вас слушать, в перспективе согласна на все.
Я люблю говорить комплименты Кристине. Для меня это разновидность тренировки образного мышления, как дежурный бег на пять километров для стайеров и дежурные сто подач для теннисистов.
– Ты такой мужественный…
Я понимаю, что мне пора идти в душ смывать пот и бриться. С Кристиной я стал бриться на ночь. Говорят, французы всегда так делают.
– Не сейчас! – говорит мне Кристина, уже лежа в постели.
«Чего же ты ждешь?!», – перевожу я ее слова и целую тем особенным поцелуем, с которого все начинается…
Если я умею так удачно переводить слова Кристины, значит ли это, что я ее понимаю?
Суббота. Мы садимся в машину. Моя красавица «Тойота-Селика» нехотя просыпается, звук мотора из бурчания постепенно превращается в чуть нервную болтовню спортсменов перед важным стартом.
Неправда, что я старею. Неправда, что я не могу совершать поступки и получать от них новые эмоции. Я думаю об этом все утро. Я продолжаю об этом думать, даже думая о чем-то другом.
– Куда мы едим?
В субботу утром мы никогда не знаем, куда мы поедим. И в этом незнании есть своя прелесть. Мы решаем это сейчас, в эту минуту, повинуясь импульсу. Однажды мы уехали купаться с дельфинами. Однажды просто поехали в Эрмитаж, и этот самый традиционный день мне понравился больше всего. А когда мы окончательно не знаем, куда податься, то отправляемся кормить белочек в Павловск, и всегда остаемся довольными этой поездкой, даже если нам не удалось встретить ни одной белки.
…Через час мы ходим по берегу Финского залива. Дождь накидал на дорожки лужи с грязной водой. Воздух куда-то очень торопится, все время подталкивает нас, будто выпроваживает как непрошенных гостей.
– Здесь понимаешь, что в городе настолько грязный воздух, что удивительно, почему не видно, чем ты дышишь.
Обедать мы отправились в ресторанчик возле репинских «Пенат».
– Интересно, Репин готовил шашлыки?
– Вряд ли… В его времена шашлыки были блюдом слишком грузинским и плебейским.
Когда ты начинаешь рассуждать о предметах, которые тебя абсолютно не интересуют, пожалуй, с этого момента на самом деле и начинается отдых.
После кислородного отравления и шашлыков с грузинским вином звонок Стаса был звонком с другой планеты:
– Лев Толстой мог шесть дней без передышки играть сам с собой в штос. Недавно прочитал в его дневнике…
Стас говорил с той особенной интонацией змея-искусителя, которая для меня этот заурядный исторический факт превращала в очень личное событие. Я попытался запить эти слова и эту интонацию глубоким глотком «Кванчкары».
– Когда у Достоевского был творческий кризис, жена отправляла его играть на рулетке. Он, конечно, проигрывался, и потом из чувства вина мог писать неделями.
Стас своей интонацией каким-то непостижимым образом встраивал меня в этот перечень небожителей. Никогда раньше не замечал, что интонация так влияет на смысл сказанного.
– Пожалуй, самым азартным игроком был все-таки именно Пушкин. Перечитай его «Пиковую даму». Она полностью посвящена игре как жизни и жизни как игре.
Кристина бросила на меня удивленный взгляд: я с бессмысленным видом вертел телефон возле уха, молчал, но не отключался, а в трубке был отчетливо слышан голос с той особенной интонацией разговора, когда твой собеседник не нуждается в твоем ответе.
– Представляешь, великий Франсуа Вийон завещал приятелю шулерские кости, залитые изнутри свинцом.
Я почувствовал себя подростком, которого растлевают, хотя он уже согласен.
На ее губе осталась капелька красного вина. Я прикасаюсь к ним. Впервые губы Кристины не напряглись в ответ на мое прикосновение, а расслабились, и это новое ощущение доверчивой мягкости губ с привкусом хорошего вина стало чем-то новым для нас.
До этого губы Кристины всегда были напряженными. Когда я впервые прикоснулся к ним, это было напряжение отказа.
– Мы когда-нибудь поцелуемся?
– Может быть…
– Ты всегда говоришь «нет»?
Затем в наших поцелуях появилось напряжение ее вопроса «все ли правильно делаю?» Иногда между нашими губами проскакивала электрическая искорка, не больно жаля нас, и Кристина почти перед каждым поцелуем стала проводить пальцами по моим губам, словно заземляя наши и без того слишком земные отношения. И только сегодня ее губы расслабились, возможно, впервые впуская меня в свою жизнь.
Мы съезжаем с трассы на узенькую дорожку, потому поворачиваем налево, потом еще раз налево… Асфальтовые дороги-сосуды становятся грунтовыми дорожками-капиллярами. Колеса хлюпают по лужам, предательски проскальзывают, но продолжают катиться куда-то в лесную глушь. Хочется выключить цивилизацию как выключают телевизор. Хочется заблудиться, но как же это тяжело сделать, когда этого хочешь… Вдруг стало почти темно. Свет облачного цвета с трудом пробивается сквозь ветви елей и сосен. Я выключаю двигатель, и становится очень тихо, только что-то мурлыкает радио как часть этой тишины. Кресла откинуты назад… Одежда не имеет значения…
Я поцеловал ее куда-то возле виска. Она слепым котенком ткнулась мне куда-то в шею. Я стал целовать ее волосы, глаза, уши, шарф, куртку, снова глаза и волосы… Кристина впервые не обращает внимания на мои поцелуи, и сама пытается прикоснуться губами ко всему, что имеет ко мне хоть какое-то отношение… Я целую ее дыхание. Она целует мой поцелуй… Заросли поцелуев… Я все равно поцелую тебя больше раз, чем ты меня! Мои поцелуи все равно страстнее и нежнее! Ну, пожалуйста, поцелуй меня так, чтобы я понял свою неправоту, а потом снова бросился бы доказывать свое превосходство! Кажется, только сегодня я начинаю понимать самоценность поцелуя. Впервые в моей жизни поцелуй не прелюдия к сексу, а сам секс.
– Ты целуешь меня с серьезными намерениями? – с тенью беспокойства шепчет Кристина.
– Ну не для удовольствия же…
…В боковое стекло со стороны Кристины неожиданно постучали. Чье-то лицо уставилось на нас, исчезло, и почти сразу показалось снова, но я не уверен, что это было одно и то же лицо. Я поднял голову, и увидел, что мимо машины идут люди. Много людей, человек двадцать, с большими сумками и с детьми, которых они держали за руку и которых в вечерней полумгле было сложно отличить от сумок. Скорее всего, мы заехали на дорожку, которая ведет от железнодорожной платформы к поселку, и не просто заехали, а почти полностью ее перегородили. Люди недовольно боками терлись и стукались сумками об машину. Кто-то ругался, кто-то посмеивался…Кристина даже не пошевелилась. С неприкрытой грудью она лежала на кресле, разбросав руки, волосы, свой аромат, все, что от нее осталось… Мне даже в голову не пришло набросить на нее что-нибудь из одежды. Пусть смотрят! Пусть все смотрят! Невероятное состояние несмущения, ранее мне абсолютно несвойственное, вдруг стало частью меня, и, более того, мне почти захотелось поделиться этим ощущением с теми незнакомыми людьми, которые недовольно цепляют мою машину. Наконец-то новые ощущения начинают посещать меня. Значит, я жив! Стас не прав! Я способен на новые эмоции!
Я не спорю с ним сейчас…
Хотя, конечно же, спорю.
И самое паршивое, что, судя по всему, буду продолжать спорить с ним, пока кто-то из нас не признает свою неправоту.
– Поехали! Я даже знаю куда!
Я включил двигатель, рванул с места, проехал метров десять, но «Селика» вдруг резка ушла вправо, я дернул руль влево, но машину по-прежнему тянуло в другую сторону и будто засасывало в глубины леса. Я остановился и вышел из машины. Рубашка на мне была застегнута, кажется, лишь на одну пуговицу. Капли дождя, как стакан холодной воды после пьянки, стали приводить меня в чувство. Правое переднее колесо предательски повисло над кюветом. Машина по-свински брюхом прижалась к раскисшей весенней грязи.