Александр Осин – Государь поневоле (страница 22)
В этот момент я реально понял, что такое раздвоение личности, и что такое борьба между ними. Я сам понимал и принимал выговор Майора, но вот царь во мне исходил гневом. "Смерд! Холоп! Да как он… Государю своему речи такие…" Насилу мне удалось сдержаться, чтобы не высказать такое вслух. Помог Зотов.
— Подожди князь. Охолоди! Ты с государем разговариваешь. Разве не видишь, как Пётр Алексеевич смотрит на тебя.
Князь и боярин Борис Алексеевич, казалось, только после этого взглянул на своего воспитанника. Вероятно, чувства моего альтер-эго хорошо читались на лице. Быстрая тень испуга мелькнула в глазах кравчего, но он быстро восстановил контроль над собой и натянул маску обиженного неудовольствия.
— Ты… вполне возможно прав… боярин. — С трудом выговорил я. Так и хотелось добавить: "краснорожий". — Только, мне никто не сказывал, что при вселении делать безопасно, а что нет. Я от утренних процедур отказываться не собираюсь! Считай, что мне вожжа под хвост попала! В остальном я постараюсь быть паинькой — и с боярами посижу, и матушку буду слушать, и молиться как подобает. Но! Но уж вы, коллеги-темпонавты, пособите с матушкой утрясти проблемы зарядки и закаливания. Вас она больше послушает. Больше, вроде, пока не кого.
Разочарованный тем, что мне ничего лучшего, чем послушание не предложили, я свернул беседу. Борис хотел поговорить о потешных и их тренировках, а Никита желал продолжить дискуссию об образовательных проектах. Вроде они в два голоса что-то говорили о совмещении гражданского и военного образования и о кадетском корпусе. Это особо в памяти не отложилось — надо было успокаивать Петра и объяснять ему, чего я не отправил Голицына "на кол" за такой урон царской чести.
Обсуждать предложения Зотова с Майором я не стал и ушел готовиться к вечерней службе. Борис и Никита с неохотой, всё ещё видно, ожидая продолжения, ушли. Меня окружили слуги и, под оханье Родионовны, я передал управление телом Петру. Мальчишка был обижен моим нецарским поведением и из подсознания вышел неохотно, исключительно под моим давлением.
Стоя ближе к ночи в домашней церкви, я горевал о своих трудностях. День выдался сумбурным. Наезд матушки, потом маниловская радость от построения планов с Никитой, душная церемония в думе, и на завершение — отповедь от Голицына. А я уже реально начал представлять, как разворачиваем систему подготовки кадров, что надо прикинуть с другими попаданцами потребность в образованных сотрудниках по каждой отрасли. И тут меня огорошивают необходимостью опуститься опять на уровень XVII века. Играть роль малолетнего царя. Самое обидное, что возразить Борису нечего. Наверное, перед разговором я зря тешил себя надеждами, что профессионалы одобрят мое старание и поддержат. Ну да ладно. Обливание сократим на один раз. Зарядку придется делать только утром по-быстрому и самый минимум, да торопиться сразу в церковь. И на людях надо делать, что царица скажет. Пока так делать. Жизнь впереди долгая, успеем ещё режим по-своему переделать.
Глава 18
Беседа с Натальей Кирилловной привела к перерыву в общении со мной Зотова и Голицына почти до конца месяца. Ни на следующий день, ни позже собрать своих современников мне не удалось. Голицына я видел только два раза при официальных выходах царя в думу. Занятия мои с учителем тоже были отставлены до лучших времён. Собрания попаданцев стали невозможны. Мне добавили сенных служек и мамок. У дверей появились рынды. Теперь ходил по дворцу не только в сопровождении, но и под конвоем. Каждый день после завтрака и до обедни слушал поучения кого-то из бояр и читал церковные книги, а после "сиесты", если не было приёма в думе, я проводил время с матушкой, сидя в её палатах. Насколько я понял, жизнь царя входила в обыденное для данного времени русло. Главным занятием молодого государя считалась молитва во спасение Святой Руси. В первое воскресенье после смуты, пришедший наставлять меня патриарх Иоаким выел весь мозг примерами, как покойный батюшка почитал святую церковь и даже бояр принимал в соборах, во время коротких перерывов между службами. Так долго говорил о необходимости во всем советоваться со святой церковью (то есть с ним) и больше времени проводить в молитвах, а не шалостях, что даже присутствующая на беседе матушка посетовала ему. Таки царю пока и десяти нет, и ребенка не стоит излишне умучивать.
Первую неделю после смуты казалось, обложили меня по полной программе. Побеседовать о чём-то серьёзном было не с кем. Что творилось за стенами дворца для меня оставалось тайной. Царю не сообщали о событиях в Москве и мире. Кое-что можно было подчерпнуть из разговоров ближних с государыней, но при мне не особо много они говорили. Чаще это были сплетни, кто из царевен что делал, где был и что в церкви или в палатах сказал. Большой пласт таких разговоров был посвящен сновидениям и их толкованию. Спасением от информационного голода и вынужденного безделья стала моя шизофрения. Сидя у царицы, я предпочитал делать вид, что нездоров и дремлю, а сам в это время общался со своим носителем. Голова, конечно, сильно болела после таких занятий, но зато тоска отступала на время. Пётр оказался весьма и весьма жадным до знаний. Он как губка впитывал всё, что я открывал для него. Не важно, были ли это личные воспоминания или виденные мной фильмы, читаные книги. Старался больше учебники вспоминать, да занятия свои в детстве. Заодно мне и самому стало интересно "освежать" школьные знания.
Оборотной стороной этого стала возможность смотреть память Петра, начиная от самых малых лет. Я смог увидеть его отца Алексея Михайловича и посмотреть на дворец в Преображенском, где мы с матушкой ещё не были с прошлого года. Интересно так же было посмотреть на первые занятия с Зотовым старославянской грамоте. Учитель начал с изучения самописной азбуки, а чтение священной литературы отложил на потом. Иногда на тех уроках кроме обязательного контролёра от официальных "дядек" присутствовали и священники. Так как "расписание занятий" множеством предметов не страдало, то грамматика и обучение счёту царевича шли с большими повторениями и частыми возвратами. Естественно, что со временем чтение святых книг стало основным способом постигать грамотность. Но как оказалось, этого было достаточно для царевича. Узость программы компенсировалась любознательностью Петра и опытом вселенца в Зотова.
Играть мне разрешили только на следующей неделе после смуты. Насколько я смог догадаться, это было связано с вхождением партии Софьи во власть. Меня буквально насильно вывели из матушкиной комнаты. Я слегка "покапризил" и выбил участие в играх сестры. Нам дозволили находиться вместе в потешной палате, куда меня водили под конвоем рынд. Возможности детально исследовать дворец, как я планировал сразу после смуты, исчезли. Милославские расширили стрелецкие караулы, и теперь для выхода надо было сообщать маршрут загодя. Объяснялось это, как и в наше время, требованием безопасности царя, но фактически было ограничением свободы передвижения даже во дворце.
В потешной, кроме нас никого не было. Робят во дворец не пускали, а карлов, с которыми наши с Лидой носители любили забавляться до вселенцев, быстро изжили из-за измены шута Афанасия Нарышкина. Тот выдал бунтовщикам место, где Нарышкин прятался во время смуты. Рынды молчаливо стояли у входа. В комнату заходили и сидели стольники и спальники. Среди них никто особо ко мне не приближался, и забавлять царя не стремился. Игры состояли в качании на качелях и складывании деревянных брусочков. Разговаривать с Лидой открыто о наболевшем посчитал опасным. Мы общались глазами и нейтральными, строго выверенными по существующему наречию, фразами. Встреча с человеком, который так же как я страдал от информационного голода, вернула оптимизм.
На следующий день сидел я за своей любимой партой и ждал, когда придет Стрешнев или кто другой, читать со мной священные писания. Сидел и что-то машинально "чиркал" на листе бумаги. Серебряный карандашик оставлял на плотной желтой поверхности слабый серый след. Писать не сильно удобно, но вот что-то зарисовать вполне. Тут Матвеев возьми и спроси:
— Дозволь, великий государь, узнать, что за чертёж дивный ты сотворил? Что за град чудный средь облаков парит?
Я удивился. Попытки разговаривать с ним раньше наталкивались на полное отсутствие инициативы у моего спальника — лишь ответы или короткие сообщения по делу. А тут сразу и целый вопрос!
— То Китеж-град былинный, Андрей! В книжице одной, что мне дьяк приносил, о нём было сказано.
— Зело красиво он у тебя вышел, государь. Прости, но не могу догадаться, как до него купцы будут ходить? Неужели есть мост до облаков?
Решился ответить не сразу. Машинальный ответ "на самолетах и вертолётах" вовремя остался во мне. Хотя, чего стесняться. Вспоминал-смотрел вчера с Петром один советский мульт, как раз в тему.
— На птицах, али кораблях воздушных! Вот таких. — И я набросал дирижабль, стилизованный под корабль с парусами, вёслами и на подвесе воздушного шара.
— Диво-дивное! И какое ж волшебство его в облаках держит?
Вопрос Андрея был с жаром поддержан внутренним посылом Петра. Ну что ж, детки, начнём небольшое просвещение. Жаль, что Учителя нет. Он-то уж лучше меня рассказал бы о монгольфьерах.