Александр Омельянюк – Возвращение блудного сына (страница 9)

Платон вынужден был, то ли мысленно, то ли вслух оправдываться:

– «Но я же решил стихов больше не писать, даже вообще!».

– «А ты и не пиши, если не хочется! А это стихотворение допиши!».

– «Так я же его ещё и не начинал!».

– «Как же не начинал? А эти строчки чьи?!».

После этого голос, в тусклом сером свете проявившийся в меру бородатого и волосатого мужчину средних лет, в серо-белом одеянии поверх головы и тела, начал декламировать так хорошо знакомые Платону строки.

– «Да! Это моё?!» – удивился поэт.

– «Конечно, твоё!» – подтвердил голос.

– «А где же всё это? Я что-то не припомню!».

– «А это у тебя записано в других стихотворениях и в других местах!».

Платон начал было судорожно соображать, где могли бы находиться его записи с этими строчками, но неожиданно испарившееся изображение и, главное, голос отвлекли его. Поэт замер, вслушиваясь в новые строки, лившиеся на него откуда-то сверху. Лишь на третьем четверостишии он вдруг сообразил, что стихи ему опять диктует Бог!

Надо же! Опять началось! Надо встать и записать! А так не хочется вставать и пробуждаться от такого сладкого до этого сна! – роились в его голове противоречивые мысли.

Но поэт заставил себя подняться и выйти на кухню. Всё ещё пребывая в каком-то сомнамбулическом состоянии, он включил свет, достал листки бумаги и чёрную гелиевую ручку, и стал записывать пришедшее в голову.

Что интересно, появление этого странного голоса и его человеческое обличие совершенно не удивили Платона, были восприняты им, как само собой разумеющееся, естественное. И Платон сам на себя удивился за это.

Тем временем строчки сами собой текли, образуя четверостишия. Записав очередные из них, Платон ложился, но почти тут же вставал от навязчивого и снова шёл на кухню записывать, кое-что по пути забывая. И так продолжалось несколько раз. Наконец он почти проснулся и решил посидеть за столом подольше, как бы вымучивая из своего подсознания, ещё им не выданное, но уже созревшее. Мысли стали стройнее и логичнее. В результате родились, одно из другого вытекающих, два стихотворения.

Проснулся рано поутру: Явилось озарение. Вскочил скорее я к перу… Готово, вот, творение: Про День Победы Бог просил Меня скорей запомнить. Я многих строк не уловил. Вот удалось что вспомнить: Отец мой с Запада пришёл, А мать привёз с Востока. Войну с японцами прошёл, Вернувшись издалёка. И не вина его ведь в том, Что был он белорусом, Да западным ещё при том. К тому же не был трусом. Ведь установка всем была, Чтоб западных на Запад Не посылала та война. Для них Восток был опыт. Вернувшийся в Москву герой С медалью «За отвагу», Им не считал себя, порой Читая войны «сагу». А символом её в Москве, Как в подсознанье русский, Всегда считал отец везде Вокзал свой Белорусский. И в память об отце своём, О тех, кто был «на поле», Продолжу и в стихе моём Я о вокзала доле.

Платон решил первое стихотворение назвать «Ночное озарение», и под общим названием «Дилогия о Победе» объединить его со вторым стихотворением.

«Белорусский вокзал»

Белорусский вокзал Лишь один к девяти. Не начало начал, Но начало пути. Белорусский вокзал Хоть не мал, не велик, Ты не лестницей шпал, А Победой велик! Белорусский вокзал, От тебя шли пути… Верно их указал, Раз к Победе вели. Белорусский вокзал После чёрных годин Ты нам путь указал По прямой на Берлин.