Александр Омелаев – Сиф. Книга 6. Любовь в зеркале. Сиквел серии Сиф (страница 1)
Александр Омелаев
Сиф. Книга 6. Любовь в зеркале. Сиквел серии Сиф
Глава
Александр Омелаев
Сиф. Книга 6. Любовь в зеркале.
Сиквел серии Сиф.
Оглавление
1. Туман в зеркале 2
2. Любовь вне зеркала 20
3. Абракадабра 26
4. МАПовская закалка 32
5. Прорыв к маршалу 41
6. Посадка Старого Титана 47
7. Прощальная спираль 50
8. Туман медленно рассеивается 54
9. Парткомиссия 70
10. Председатель жилкомиссии 73
11. Маневр уклонения 80
12. Крейсер свободы 82
13. СКБ – государственное задание 90
14. Людмила 108
15. Партбилет на стол 112
16. Криогенный прорыв 115
17. АВАКС – наука выживания 124
18. Последний долг 131
19. Пространство камней и моря 133
20. Туман зеркала рассеялся 132
21. Заключение 142
Глава 1. Живой т уман в зеркале.
К серии «Сиф»:
К роману «Любовь в зеркале»:
Волга в этот вечер была ленивой и тяжелой, словно расплавленный свинец. Намытый половодьем песчаный мыс пах тиной, прелой ольхой и близкой грозой. На самом краю крутого берега, полузанесенная сухим скрипучим песком, лежала старая коряга — выбеленный ветрами и водой корень гигантского тополя, похожий на ребро доисторического ящера.
В памяти вспыхнул рев мотора на раскисших трассах мотокросса. Глина летит из-под колес, руль бьет по рукам, траектория кажется безумной, но его мозг в этот момент работал как счетная машина. Он отсекал страх, оставляя только вектор движения. Потом был свист ветра в стропах парашюта. Шаг в бездну из раскрытой двери «Ан-2», секунды свободного падения, когда земля кажется плоским чертежом, и, наконец, звенящая, хрустальная тишина кабины планера. Там, в вышине, ловя тепловые потоки крылом, он чувствовал себя дома. А по ночам приходил сюда — считать звезды и чертить в блокноте формулы трансзвуковых течений. Казанский Авиационный Институт дал ему диплом, но суть своего инженерного мышления — умение выбрасывать всё лишнее ради достижения поставленной цели он выковывал сам, в небе и на скоростных трассах мотокросса.
Он молча сидел на коряге, лениво перебирая пальцами мелкую гальку. За спиной, в паре километров, остался палаточный лагерь, рев мотоциклетных моторов и веселый гомон друзей по секции мотокросса. Сюда, к воде, он ушел за тишиной. Завтра — поезд. В кармане куртки плотным прямоугольником лежал диплом инженера – конструктора летательных аппаратов и направление на работу: Новосибирск, Академгородок, Академический институт, наука в области аэродинамики и газовой динамики создания аэрокосмических систем. Мечта о космосе обретала строгие контуры формул трансзвука, гиперзвука, графиков и чертежей.
Он посмотрел на свои ладони — в ссадинах от гаечных ключей и въевшейся масляной отработки. Дорога сюда заняла двенадцать лет. Двенадцать лет, упрямой борьбы за право не только смотреть в небо, но и быть причастным к его покорению. Память охотно, как по щелчку тумблера, перенесла его назад — в начало пятидесятых. Глухая, отрезанная бездорожьем и горами от мира деревушка в горном Алтае. Бурный, ледяной Чарыш, ревущий на перекатах так, что закладывало уши. Ни дорог, ни нормально работающей связи, ни электрических столбов. Горы, тайга стеной, гужевой транспорт, скрип телег да фырканье лошадей. Остальной мир казался огромным, глухим, неподвижным, далёким и недоступным.
И вдруг — чудо. Брат мамы дядя Вася, проездом из Бийска, по чистой случайности или необъяснимой доброй воле привёз двенадцатилетнему пацану помятую картонную коробку. На крышке синела размашистая надпись: «Набор для сборки резиномоторной модели самолета».
Внутри пахло казеиновым клеем, тонкими сосновыми рейками, кусочками сверхлёгкой бальзы и папиросной бумагой. Мир вокруг перестал существовать. Он не спал двое суток. Забывал поесть. Мать сердилась, отец качал головой, а он в полумраке избы, при тусклом свете керосинки, бережно зачищал каждую нервюру, натягивал обшивку, проверял балансировку. Руки дрожали от восторга и страха испортить.
На третий день он вынес модель на деревенский выгон на берегу Чарыша. Собралась, кажется, вся деревня — от чумазых ребятишек до седых дедов, куривших самосад. Смотрели как на чудика. Он закрутил резиномотор — жгут послушно завязался тугими узлами. Сердце колотилось где-то в горле.
Александр перебирал пальцами гладкое, холодное дерево коряги, а мысли уносили его далеко от Казани и великой Волги. К тому самому первому моменту, когда он понял, что земля — это лишь временная опора, а его истинный дом — там, где воздух со свистом режется крылом.
В памяти вспыхнул опять Алтай. Шелест диких трав, острый запах горной хвои и бешеная, каменистая река Чарыш, бурлящая у ног. Ему тогда было всего двенадцать лет. Время, когда другие пацаны гоняли мяч по пыльным дорогам или ловили пескарей в протоках, Сашка, склеивая пальцы едким клеем собирал свою модель самолёта…
В тот день он принёс на берег Чарыша свою первую серьёзную гордость — резиномоторную модель. Она была хрупкой, собранной из тончайших сосновых реек и обтянутой тонкой папиросной бумагой. Мотор — жгут из авиационной резины, который он лихорадочно закручивал пальцами, считая обороты. Семьдесят, восемьдесят, сто... Пальцы ныли, резина натягивалась, готовая лопнуть и порвать лёгкий фюзеляж. Старшие ребята смеялись:
Но Сашка уже тогда обладал тем самым странным, видением. Он не смотрел на камни. Он смотрел на невидимые струи воздуха, которые срывались с прибрежных утесов, на то, как гнутся вершины сосен, вычисляя траекторию. Мозг двенадцатилетнего мальчишки работал как аналоговый компьютер, отсекая страх потери.
— Вы думаете, всё так просто? — прошептал он тогда слова, которые услышит лишь спустя двенадцать лет здесь, на Волге.
Он разжал пальцы. Пропеллер бешено зажужжал, превратившись в прозрачный диск. Модель рванулась из рук прямо над кипящим, пенистым Чарышем. Первые секунды его аппарат шёл низко, едва не цепляя колесами холодные брызги реки. Толпа на берегу замерла. Но Александр рассчитал всё верно: встречный горный поток подхватил легкие крылья, и модель, вместо того чтобы рухнуть, свечой пошла вверх, ловя восходящую струю. Она летела вопреки всем прогнозам старших, вопреки здравому смыслу, чистая и свободная, высоко над алтайскими скалами.
Именно там, на берегах Чарыша, в двенадцать лет Александр впервые почувствовал вкус победы над земной инертностью. Он понял, что если отбросить чужие страхи и лишние правила, можно заставить летать даже то, что летать не должно.
Толчок. Самолетик, покачнувшись на легком алтайском ветре, не рухнул на камни. Он плавно, невероятно гордо набрал высоту, поймал восходящий поток над огородом и пошёл по идеальной дуге вдоль Чарыша. Деревня ахнула. Мужики выронили цигарки. А двенадцатилетний мальчишка орал от какого-то первобытного, всепоглощающего счастья, не чуя под собой ног. В тот день он понял: человек может заставить летать то, что он сам сотворил, разобравшись с элементарной физикой массы и пространства.
Потом был переезд в небольшой районный городок. Школа за двенадцать километров. Каждое утро — пешком, в любую погоду, через бураны и распутицу. Ноги гудели, но он шёл, потому что рядом со школой, в старом купеческом особняке, горели окна Дома пионеров. Там был авиамодельный кружок. Алтайские воспоминания, как сорвавшийся в пике планер, унесли Александра ещё дальше — туда, где после первых запусков на Чарыше началась его настоящая, жёсткая закалка. В город Бийск. В старое, пахнущее авиационным бензином, эмалитом и сухой сосновой щепой здание Дома Пионеров.
Именно там, в душной, пропахшей ацетоном, эфиром и касторкой лаборатории авиамодельного кружка, тринадцатилетний Сашка впервые столкнулся с чертежами самого сложного, капризного и бескомпромиссного класса — таймерных моделей. Это были уже не детские игрушки с резинками. Это были настоящие миниатюрные самолёты с ревущими компрессионными микродвигателями МК-12. Правила были жёсткими: мотор работает ровно десять секунд, выбрасывая модель на головокружительную высоту, а затем механический таймер перекрывает топливо, и самолет должен оседлать невидимые восходящие потоки, удерживаясь в небе ровно три минуты. Секундой меньше — проигрыш.