Александр Нежный – Психопомп (страница 85)
– Ах, – облегченно вздыхает Гесс. – Это ты, Берлинг. Давно я тебя не видел. Ты какой-то другой.
– Да, папа, – отвечает Ганс. – Я изменился. Я нашел Бога. Или Он нашел меня.
Гесс одобрительно кивает.
– Это хорошо. В юности я тоже верил в Бога. И молился утром и вечером, и читал Библию. Мой отец видел меня священником. Я и сам был не прочь.
– Священник?! – пьяно смеется Клаус. – Было бы очень мило. Но, впрочем… – он лезет в карман брюк и извлекает непочатую бутылку. – А вы думали… вы думали, у меня нет запаса? Плохо вы обо мне думали. Хотел быть священником, а стал, – он разводит руки, не забывая при этом хлебнуть из бутылки, – стал – палачом. Папочка! Да по тебе виселица плачет!
Ганс открывает Библию. Читает:
Листает Библию.
– Вот сказано в псалме.
Гесс кричит:
– Они отказывались служить в армии! Они не хотели защищать рейх! Они не почитали нашего фюрера! Они не вставали при звуках нашего гимна!
– Я – Свидетель Иеговы, – объявляет Ганс. – Ты меня тоже убьешь?
Гесс рыдает.
– Вы все ненавидите меня, вашего отца. Вы разрываете мне сердце. Как вы безжалостны!
Он по-прежнему стоит на коленях. Он весь в крови. Капли крови стекают ему на лоб.
– Я больше не могу, – хрипит Гесс. – Боже, я верил в Тебя когда-то. Пошли мне смерть, Боже, смилуйся надо мной.
– Не-ет, – со злой уверенностью говорит Бриджит. – Бог не даст тебе умереть своей смертью. Тебя повесят, вот увидишь.
Она смеется.
– И на том свете тебя окружат все замученные тобой евреи, все два с половиной миллиона, и будут молча смотреть на тебя. Вот пытка! Ты наконец узнаешь, что такое страдание.
– Да, папа, так надо, – доносится сверху голос Аннегрет.
Теперь она сидит на белом облаке. Черная птица с ней рядом и, свесив маленькую голову внимательно смотрит на Гесса круглыми блестящими глазами.
– Так надо, – подтверждает птица, кивая маленькой головой.
– Тогда, может быть, – говорит Аннегрет, – через тысячу лет ты получишь прощение.
– Через тысячу лет! – восклицает Гесс и падает лицом вниз.
Когда наконец он поднимает голову, то видит, что его обступили люди, множество людей – мужчины, женщины, дети, все в полосатой одежде узников концлагеря. На груди у всех – желтая звезда. Музыка звучит. Это Верди, хор пленных иудеев из оперы «Набукко».
– Что вам надо?! – в отчаянии кричит Гесс. – Кто это?! Зачем?!
Музыка обрывается. Великая тишина объемлет его. С усилием поднявшись, он подходит к обступившим его людям. Все стоят неподвижно и молча. Он трясет за плечи одного, потом другого. Они молчат. Лица у всех желты, глаза закрыты, губы сомкнуты.
– Ты, – кричит он, – как тебя зовут? Какой твой номер?!
Они все мертвы, понимает он. Ледяная рука сжимает его сердце, и он хрипит, надрывая грудь:
– Я всех убил…
Некоторое время спустя Марк видит длинную очередь к дверям помещения, внешним своим видом напоминающего склад. Женщины, мужчины, дети, старики, тихо переговариваясь, стоят друг за другом. Он замечает молодую женщину в бело-розовом платье. Темно-каштановые волосы спадают на ее обнаженные плечи. Она так выделяется из сонма людей с измученными лицами, что Марк думает, что ее, должно быть, схватили в светлую минуту жизни, когда, к примеру, она была дома, среди гостей, приглашенных порадоваться пятилетию ее дочери. Девочка, ее дочь, стоит с ней рядом, обеими руками обхватив ее руку, и спрашивает: «Мама, зачем мы здесь?» За ними переминается с ноги на ногу мужчина средних лет, в котором Марк узнает Гесса.
Гесс склоняется к девочке.
– Мы сейчас в душ. А потом – в новый дом. Мы там будем жить и работать.
Девочка недоверчиво смотрит на него и отворачивается.
– Мама, зачем нам душ? Поедем домой. У нас дома есть душ.
– Меня зовут Рудольф, – говорит Гесс. – А тебя как?
Она не отвечает и жмется к маме. Та поворачивается к Гессу. Он слепнет от ее красоты – от ее темных глаз под прямыми бровями, чуть вздернутого носа, нежной складки губ. Она спрашивает:
– Кто вы?
– Меня зовут Рудольф, – отвечает Гесс.
– Меня зовут Ева, – говорит она. – Моя дочь – Рахиль.
Очередь медленно движется к дверям склада. Там стоят три солдата и торопят людей.
– Schnell![60] – кричат они. – Schnell!
– Нас схватили, – говорит Ева, – бросили в вагон и привезли сюда. Зачем? – повторяет она вопрос своей дочери. – У меня страшные мысли. – Слезы набегают на ее прекрасные глаза. – Нас убьют?
Рахиль кричит:
– Я не хочу! Мамочка, я не хочу!
Гесс говорит сбивчиво:
– Я не думаю. Они, – он кивает на охранников, – все-таки цивилизованные люди. Германия – культурная страна.
– Вы так думаете? – с надеждой произносит Ева. – Мне бы хотелось в это верить. Но что им от нас надо?
– Мамочка, – рыдает Рахиль, – пойдем домой. Там папа уже приехал.
– Schnell! – кричат охранники.
Один из них держит на поводке крупную овчарку. Она рвется с поводка. Ее лай переходит в яростный хрип.
Рахиль прижимается к маме. Они переступают порог. Здесь что-то вроде предбанника. Все раздеваются, складывают одежду и проходят в большое помещение с голыми стенами и лейками душа на потолке.
– Раздеваться? – в смятении говорит Ева. – Вот так… при всех?
Гесс отводит глаза.
– В некоторых странах, – бормочет он, – обычай… так принято… в сауне… в Финляндии, например, и в Швеции… раздеваются…
Но и ему неловко раздеваться перед ней. Он глядит вокруг – все молча, быстро снимают одежду и остаются в чем мать родила – сильные, с прорисованными мышцами мужчины, едва оперившиеся подростки, старики, обсыпанные темными родимыми пятнами и с синими жгутами вен на ногах, девушки, пытающиеся прикрыться руками, трогательные в своей стыдливости, старухи с плоскими грудями и сморщенной кожей, женщины в расцвете материнской силы – человеческий род во всем своем многообразии быстро, словно боясь опоздать, входит в двери с надписью «Duschraum»[61]. Вдруг вопль раздается. Нас убьют! И тут же душераздирающими криками откликаются в разных концах. Убьют! Нас убьют! Охранники вытаскивают из толпы кричавших. Гессу кажется, что он слышит хлопки выстрелов. Рахиль, правой рукой взяв мамину руку, левую протягивает ему. Теперь он без стеснения смотрит на Еву, видит ее длинные стройные ноги, рыжеватые волосы между ними, плоский живот, небольшие груди с розовыми сосками и думает, что она прекрасна, как первая женщина в Раю; с такой же отрешенностью смотрит на него Ева. Люди тесно прижаты друг к другу. Все спрашивают: где же вода? где душ? Струйки белого дыма показываются под потолком. Дым опускается ниже. Гесс чувствует удушье и металлический привкус во рту. Сгибается и надрывно кашляет Ева. Рахиль медленно опускается на пол. Ева успевает подхватить ее – и падает вместе с ней. Через двадцать минут все мертвы. Мертв и Гесс. Однако он слышит, как гудят вентиляторы, вытягивая отравленный воздух, как открывается дверь и входят люди. У этой волосы хорошие, слышит Гесс. Лязгают ножницы, срезая с головы Евы ее чудесные, темно-каштановые волосы.
– И сережки у нее.
– А, черт, не снимаются.
– Да ты рви так. Красивая девка, но ей все равно.
– Посмотри у этого… Может, золото есть.
Чьи-то руки открывают Гессу рот.
– Ага. Один есть. Давай щипцы.
Зуб хрустит и ломается. Острая боль разрывает Гессу голову.
– Короночка что надо.
– С ним все. Потащили.