Александр Нежный – Психопомп (страница 67)

Все последующие дни стали для него пыткой. Никогда он не ездил с телохранителем, а теперь без него не садился в машину и с ним же приезжал на Николину Гору; службе безопасности велел каждое утро осматривать все автомобили компании и усилить охрану офиса, а своим айтишникам – нарыть все мыслимое и немыслимое об «Иртыше» и его директоре. Жизнь вдруг оказалась такой уязвимой, что ему стало страшно. Однажды приснился господин Сухоруков, Володя, который своими короткими железными пальцами сдавливал ему горло. Карандин стал задыхаться, крикнул, проснулся и обнаружил, что лежит, уткнувшись в подушку. Заснуть он не смог и до утра ворочался с бока на бок и с тяжелым сердцем думал, что Володя так просто от него не отстанет. Отдать ему половину? Но все его существо противилось этому. Бандит, сволочь, наглец, как у него язык повернулся потребовать такое! Или сказать, вот тебе миллион и катись с ним. Он таких денег никогда не видел. Нет, обреченно думал Карандин. Не отцепится. А если, прикидывал он, все-таки подключить ментов? Был у него в министерстве кое-чем ему обязанный генерал. Однако он наверняка спросит, почему этот бандит пришел именно к тебе? И почему он так уверен, что ты отдашь ему половину? Не говорить же ему, что двадцать лет назад глубокой ночью я открыл Володе дверь, и он вошел и убил моего отца. Кого просить о защите? Бога? Он зашептал в темноту, Боже, спаси меня от врага моего. Бог не замедлил с ответом. Ты сам злодей. Не обращайся ко Мне с просьбой, ты, нераскаявшийся отцеубийца. Но почему, Боже мой?! Я двадцать лет этим моим несчастьем мучаюсь. Я раскаиваюсь. Ты слышишь – я раскаиваюсь. Лицемер! От кого ты думаешь скрыть свои тайные помыслы? В знак раскаяния отчего бы тебе не отдать все, чем владеешь, неимущему народу? Больным детям? Старикам, в унизительной бедности доживающим свой век? Я жертвую! – горячо воскликнул Карандин. Церквям, больницам, детскому хоспису – я много жертвую! Ты жертвуешь малую долю своего богатства. Это не жертва раскаявшегося убийцы; это игра в милосердие. Взгляни на себя: не ты ли говорил незваному гостю, что, не случись преступления умышленного убийства, ты так и остался бы никому не известным чиновником? Это ли подлинное раскаяние? Это ли смирение, с которым преступник признается в совершенном злодействе? Это ли вопль души, изнемогающей под тяжестью греха? Ты однажды был в церкви у раба Моего Даниила, увидевшего черное пятно на твоей совести. Ты убежал от него; ты не нашел в себе сил разодрать одежды, пасть на колени и вскричать – согрешил я перед Небом убийством отца моего. Карандин понял, что Бог палец о палец не ударит, чтобы защитить его от Володи. Ему, должно быть, уже не по силам. Возможно, раньше Он и спасал кого-нибудь, но теперь Он едва слышит поднимающийся к Небесам стон. Что там за шум какой-то, недовольно спрашивает Он у ангелов. Интересно, что они Ему отвечают. Наверное, не говорят правды, чтобы не расстраивать старика. Да кого ты просишь, со злобой подумал он. Россию не спас от советской власти; евреев – от Холокоста; детей Беслана – от гибели. Хотя, с другой стороны, не всех же евреев убили и сожгли; и порядочных русских можно еще встретить; и о детях Беслана когда-нибудь истлеет память, и люди, легкомысленные существа, примутся жить, как прежде, – до новых потрясений сердца. В этом мире так быстро забывают. Мысли мешались. Ведь это не Бог ему отвечал; это он сам отвечал своей страдающей тени. Но погоди. К чему страхи? Собственно, кто он такой, этот Володя? Обыкновенный бандит. Отчего же он внушает мне ужас? Наверное, оттого, что я до сих пор живу в кромешном мраке той ночи. Другого объяснения нет. Нечего бояться. Но тут он вспомнил Толю Кавказского, и ему стало нехорошо. Часы отца. Однако, в конце концов, часы можно было найти, украсть, купить в комиссионном, выиграть в бильярд, в очко или во что они там играют – и затем придумать историю о сыне, заплатившем за убийство отца. Он представил суд, судью – почему-то с лицом желудочного больного, время от времени глотающего таблетки и запивающего их минеральной водой «Ессентуки № 4». Нанятый Карандиным адвокат разливается соловьем. Ваша честь, перед нами несомненный шантаж с целью вынудить моего подзащитного отдать свой бизнес людям, которые извлекли из «Полярной совы» Анатолия Джапаридзе, отбывающего пожизненное заключение за тройное убийство. Судья морщится и спрашивает, а вам известны эти люди? Надеюсь, говорит адвокат, их имена будут установлены следствием. Мой подзащитный совершенно уверен, что против него развязана клеветническая кампания, цель которой – подорвать его безупречную репутацию гражданина и бизнесмена. Домыслы, раздраженно говорит судья. Джапаридзе показывает, что он убил Карандина-отца по заказу его сына и получил за это тридцать тысяч долларов наличными. Голос из зала, можно погромче. Судья стучит молотком. Здесь вам не опера! Карандин, вы знакомы с Джапаридзе? Мучительное раздумье. Ни в коем случае. Никакого знакомства. Словно по болоту. Неверный шаг – и ухнешь, и трясина тебя не отпустит. Адвокат шепчет ему прямо в ухо, отвечайте, нет, никогда не знал. Впервые вижу, твердо отвечает Карандин. Джапаридзе, говорит судья, расскажите, как вы убили Карандина Лаврентия Васильевича. А что сказать, все савсэм просто. Правду говорю. Адэн доктор, он уже там, – и Джапаридзе тычет пальцем в потолок, дал яду, и я ночью пошел на этот адрес, – теперь он указывает на Карандина, и этот чэловек, этот сынок этого папы, дверь уже аткрыл и показал, где спит его папа. И я к папе вошел и сдэлал ему укол вот сюда, – он ткнул пальцем в правое предплечье, – и чэрез пять минут папа умеэр, и я снял с его руки часы и ушел. Я их слэдоватэлю отдал. Карандин, вы слышали показания Джапаридзе, говорит судья и быстрым движением отправляет в рот таблетку. Хотите что-то сказать суду? Карандин сидит в оцепенении. Проклятый Володя. Нож в спину. Я погиб. Ну, что же вы, шипит адвокат. Ваша честь… кх, кх… в горле пересохло… как я уже говорил… кх, кх… я не знаю этого человека. Он указывает на Джапаридзе, который укоризненно качает головой. Эй, кричит он из стеклянной клетки, как тибе нэ совэстно! Два раза встречались. Ти минэ денги давал, доллары. А в ту ночь ти сам минэ открывал и показывал, где атэц твой! В зале шум. Судья стучит молотком. Соблюдайте тишину! Пьет воду. Встает в мятой черной мантии. Читает. Карандина Сергея Лаврентьевича взять под стражу в зале суда. Адвокат кричит, мы внесем залог!! Поздно, поздно, шепчет Карандин. Пристав защелкивает на его запястьях черные наручники. Телефон зазвонил. Карандин, еще в полусне, ответил. Сергей Лаврентьевич, сказал начальник службы безопасности, за вами другая машина пошла. Почему? – приходя в себя, спросил Карандин. Вашу «Ауди» и новый «Мерседес» ночью взорвали. Я же предупреждал, со стоном произнес Карандин и в отчаянии закрыл руками лицо. Вслед за тем раздался еще один звонок, и голос с хрипотцой дружелюбно сказал, ты понял, Сергунчик, я слов на ветер не бросаю.

Он чувствовал, что за каждым его шагом теперь следит умный, сильный и опасный зверь. Вскоре он поехал в Вильнюс и думал в один день покончить с делами, а второй оставить для прогулок по городу, который любил еще с советских времен. Остробрамские ворота с иконой Девы Марии, дивный костел Святой Анны с устремленными ввысь шпилями, оставляющий в душе тихое, радостное, счастливое чувство – и бесконечное изумление перед тайной вдохновения, возносящего человека высоко над землей с ее заботами и нуждами и просветляющего его небесным светом, улочки с пленительными поворотами, дворы, которые – мнилось – как древние сосуды, наполнены были тяжелым красным вином Средневековья, – и однажды пережив восторг приобщения к старому городу, он хотел испытать его вновь. Утром он вышел из номера, захлопнул дверь, но в кармане у него зазвонил мобильник. Карандин выругался. Как всегда, не ко времени. Он взглянул на экран – номер не определился. Не отвечай, подсказывало шестое чувство; он не внял, ответил и в ту же секунду ощутил себя инфузорией, которую холодный внимательный взгляд рассматривает в микроскоп. Сергунчик, услышал он, хорошо тебе в Вильнюсе? Отдыхай. Тебя сюрпризы ждут. Он закричал, перестань меня мучить! пес поганый! оставь в покое! Свет, который горел в нем, погас, словно кто-то из-за его плеча сильно дунул на огонь свечи, и она, зачадив, потухла. Не ругайся, миролюбиво сказал Володя. Как все подпишем, ты меня не увидишь и не услышишь. Он вернулся в номер, взял из бара бутылку коньяка, плеснул в стакан и медленно выпил. Не до костела Святой Анны стало ему. Надо было заказывать билет на ближайший рейс в Москву и думать о жизни, пространство которой сжималось на глазах. В самом деле, что может противопоставить он Сухорукову и его сообщникам? Они были, он не сомневался. Не сам же Володя взрывал машины, узнавал номера телефонов и следил за его перемещениями. И у него почти наверняка были сообщники среди близких Карандину сотрудников. Теперь он даже на Машу, Марию Павловну, своего секретаря, сухую, англизированную девушку сорока одного года, верой и правдой служившую ему десять лет, посматривал с подозрением и однажды, не вытерпев, спросил, а как бы отнеслась она к предложению гипотетических конкурентов за приличное вознаграждение сообщать им кое-что о делах компании? Она покрылась красными пятнам и сказала дрожащим от негодования голосом, не совестно ли ему задавать ей такие вопросы. Он сказал, ну, Маша, не сердитесь, но таков нынче мир. Она твердо ответила, что мир с его продажностью не имеет к ней никакого отношения. Не так воспитана, отчеканила она и вышла, сильнее, чем обычно, хлопнув дверью. Спросить ее – это было самое простое, что он мог сделать. Кроме того, он стал менять сим-карты; избавлялся от телефонов, в которых мерещились ему «жучки»; вызвал специалиста по прослушке, обшарившего весь кабинет и сказавшего, все чисто; ставил новые пароли на своих ноутбуках, но Володя все равно пробивался к нему и обещал появление Джапаридзе – если Карандин не решит покончить миром. Страшно поразил его главный бухгалтер, положивший на стол заявление об уходе. Иосиф Абрамович, вскричал Карандин, без ножа режете! Иосиф Абрамович, тщедушный человечек, напоминавший высохшего кузнечика, отвечал неожиданным для его комплекции сильным голосом, что не желает быть источником неприятностей для Сергея Лаврентьевича. Какие неприятности, Иосиф Абрамович, за вами как за каменной стеной. Стена рухнула, сказал главный бухгалтер, снимая очки и протирая их стекла платком. Какие-то неприятные люди хотят узнать то, что им знать не положено. И угрожают. Называют старой еврейской крысой. Я лучше отойду. Мой старший уже восемь лет в Израиле, в Хайфе. Я поеду к нему. Простите меня, Иосиф Абрамович, сказал Карандин. За что? – удивился тот. Вы-то здесь при чем? И очень даже, сокрушенно покивал головой Карандин. И беда в том, что сделать ничего не могу. Я рукой, – предъявил он Иосифу Абрамовичу обе руки, – шевельнуть не могу! Он и вправду чувствовал себя беспомощным, и временами думал, не лучше ли распилить пополам все движимое и недвижимое, половину бросить в глотку Володе, а на другую половину устроить себе заслуженный отдых. Но тут же овладевало им негодование. Двадцать лет он строил свою империю и сегодня видел в ней замечательные возможности дальнейшего развития – как вдруг приходит некто Владимир Сухоруков, наемный убийца, и говорит, а ну-ка, отдай мне половину своего добра, не то будет худо. Грозит появлением Толи с часами отца как главной уликой. Стоп. Странно, что до сих пор не подумал. А существует ли этот Толя на самом деле? Может быть, кости его догнивают в безымянной могиле на кладбище возле зоны? Или он возвратился на родину предков и долгие годы живет в горном ауле, ведет себя тихо, как мышь, попивая домашнее вино и вспоминая прежнюю, бурную и опасную жизнь. Никто здесь не знает, кем он был в прошлом, сам он о себе не рассказывает, а на вопросы о татуировке на груди и животе с надписью поверху «Спасибо Родине за счастливое детство», крестом с распятым Иисусом Христом и ангелочками слева и справа отвечает, а-а, маладой был, нэ нанимал. Вообще, кто поручится, что той ночью в квартиру Карандиных вместе с Володей вошел именно этот Толя? Отчего не предположить, что это был кто-то другой, вовсе не Толик, а какой-нибудь Артурчик, Алик или Муртазик? Карандин позвонил в МВД знакомому генералу и попросил узнать, отбывает ли в «Полярной сове» некто Анатолий Джапаридзе. Через час генерал отзвонил. Сидит за тройное убийство. А зачем он тебе? Одну загадку решаю, ответил Карандин. По утрам глядя в зеркало, он видел теперь свое лицо с обозначившимися скулами и тоскливым выражением загнанного в угол человека. Сухоруков написал ему в почту: через три недели наш гость будет в Москве. Карандин обреченно принялся считать дни: двадцать дней осталось… девятнадцать… восемнадцать… еще немного, и прежней жизни настанет конец. Он равнодушно подумал, что в газетах напишут, что краеугольным камнем империи Карандина стало заказанное сыном убийство отца. Пусть. Но как бы понять: почему? На первый взгляд случайность. Нет видимых причин, чтобы рухнуло все, о чем он мечтал еще на школьной скамье. Но поневоле он приходил к мысли, что если в событии предстоящего ему падения не прослеживаются причинно-следственные связи, то это не значит, что причин нет; они, вернее, она, одна-единственная, существует, до поры – в мире невидимом, дабы затем проявить себя в жизни с устрашающей наглядностью. Есть ли у него возможность избежать постыдного крушения? Он горестно усмехнулся и написал на чистом листе бумаги: «В моей смерти прошу никого не винить. Я сам вынес себе приговор». Карандин отложил ручку. Важнейший вопрос. Какой способ следует избрать для того, чтобы уйти из жизни? Он сразу же отверг петлю, во-первых, из-за неприятных ощущений, которые она, безусловно, причинит шее в те краткие – а возможно, и не столь краткие – мгновения, покуда его мерцающее сознание не накроет непроглядная мгла, и, во-вторых, из-за последующего неприятного вида последних проявлений умирающей плоти. Точно так же не может быть одобрено утопление – как действие, не только причиняющее продолжительные мучения – нырнуть, выдохнуть и ждать, пока легкие не заполнятся водой, – все это время сопротивляясь желанию вынырнуть и полной грудью вдохнуть жизнь, но и сулящее телу траурное плавание по реке со вздувшимся животом и выеденными хищными рыбками глазами. Конечно, мертвому телу все равно, предоставлено ли оно игре волн и ветров, плывет ли, рискуя оказаться в океане, или – положим – запуталось в рыбацких сетях, как о том сказано, кажется, у Пушкина: «тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца!», но все же из уважения к добросовестно послужившей плоти не хотелось бы подвергать ее таким испытаниям. Можно лечь в ванну, наполнив ее горячей водой, и вскрыть вены. Говорят, происходит безболезненное – если не считать надрезов, нанесенных недрогнувшей рукой, – мягкое и отчасти даже приятное погружение в беспробудный сон. И, может быть, заключительным подарком будет чудесное сновидение – утро расцветающего дня, сад, стол под яблоней с наливающимися яблоками… Возможны также таблетки. Амитриптилин, имован, запиклон в общем количестве пятидесяти таблеток высыпать в ладонь, забросить в рот и запить горячим чаем. После чего включить музыку, например двадцатый концерт Моцарта, и навечно уснуть под звуки, отлитые из чистого серебра. Все это надлежит проделывать в одиночестве – иначе получится, как с одним нашим приятелем, решившим подобным образом свести счеты с жизнью, но забывшим запереть дверь на три замка. Уставшая звать его к столу супруга вошла – и, отдать ей должное, мгновенно вызвала «скорую», «скорая» примчала несчастного в Склиф, в Склифе его промыли, и через три дня он явился домой живее всех живых, но со взором, опущенным долу. Но, должно быть, самое верное и быстрое – выстрел. В сердце. В висок. Или в рот. У него был пистолет Макарова и обойма к нему. Принять ванну, побриться, надеть все чистое, лечь, опустить голову на большую подушку в синей наволочке с изображением башни Вестминстерского дворца с Big Вен’ом на ней и – куда? в голову? нет, в сердце – и, приставив дуло туда, где оно бьется под ребрами, живое, чувствующее, страдающее сердце, вдохнуть в последний раз и нажать на курок. Только бы не подвела в последний миг рука. Он погрузился в размышления. Как ни ужасно было оглашение его тайны, его беды, его преступления – все же еще более ужасной представлялась ему смерть. Стоило едва задуматься о ней, как у него начинало дрожать сердце. Он уйдет – и что изменится в этом мире? Может быть, солнце хотя бы на минуту замедлит свой восход? Млечный Путь скроется из глаз? Липа во дворе раньше положенного срока осыпет землю вокруг себя порыжелой листвой? Или природа оплачет его затяжными дождями? Но равнодушно примет она твои останки. Лес по-прежнему будет гудеть от пробежавшего по его вершинам ветра, и в ясный полдень мириадами ослепительных искр будет вспыхивать море, и неспешной стаей все