В дверь позвонили. Он вздрогнул и вытер повлажневшие глаза. Мама проснулась и окликнула его. Сережа! К нам кто-то пришел. Да, мама, откашлявшись, сказал он. Иду открывать.
Таким образом, мы изложили почти все, что нам стало известно о годах, предшествующих прямо-таки космическому взлету Сергея Лаврентьевича Карандина, – причем изложили с добросовестностью, которая является нашим краеугольным камнем и которой, заметим с прискорбием, столь часто пренебрегают авторы написанных на заказ жизнеописаний. Бывает, впрочем, когда нестерпимо фальшивые звуки издает сочинение, написанное, так сказать, по зову сердца и выражающее сокровенные мысли своего создателя. В таких случаях следует разъяснять доверчивому читателю, что он может стать жертвой пусть искреннего, но от этого не менее чудовищного заблуждения. Читатель углубится, к примеру, в некое повествование об одном еврее, ставшем католическим священником и благовествовавшем на Святой Земле, – и поверит измышлениям автора о Христе, Деве Марии, христианстве, священстве и проч., и проч. Они ни в какие ворота не лезут, эти измышления, а простодушный читатель может принять их за чистую монету. Поддельная это монета, дорогие мои. А вот не так давно вышедшая книжка об одном из генеральных секретарей Компартии. Ангел страдающий, ей-Богу. Между тем… но не будем продолжать, ибо все, что связано с деятельностью партийных вождей, вызывает у нас самое гневное осуждение; бурю в душе она вызывает, их деятельность, едва помыслишь, что они сделали с несчастным нашим Отечеством и его народом. Если мы живем в эпоху обесценивания слова (под которым следует понимать соединение истины и красоты); если оно уже не золото и даже не серебро, а так – медяшка, то не означает ли это, что те немногие, кому плоская, убогая, мертвая речь ранит сердце, должны с еще большим рвением оберегать чистоту слова – единственной, драгоценной нити, пока еще связывающей нас с отошедшими в вечность столетиями. Аминь. Что же до жизнеописания Карандина, то мы ручаемся за его точность и беспристрастность; сам он, однако, рассказывая о себе Марку Питовранову, дабы объяснить причины своего в высшей степени странного пожелания, о многом умолчал. И это понятно: кто по доброй воле признается в тягчайшем преступлении отцеубийства; кто, замученный совестью, средь бела дня выйдет на Красную площадь, поклонится на все четыре стороны (прижмурив при этом глаза, чтобы не видеть мавзолей) и завопит: люди добрые! страшный на мне грех – погубил родного отца! кто раздерет на себе одежды, посыплет голову уличной пылью и закричит, надрывая грудь и обращаясь к таинственно-молчаливому небу: нечистый попутал! жадность сгубила! судите меня беспощадным судом?! Таких мы не помним.
А кто к вам пришел? – спросил Марк, когда Карандин упомянул о звонке в дверь в день смерти отца. С его службы, усмехнулся Карандин. Не с базы, а эти… братки. Вообразите: стоят на пороге два почти одинаковых человека лет, наверное, под пятьдесят, оба, просим прощения, довольно мордатые, с бритыми головами, оба в костюмах, слегка, кажется, тесноватых для их плотных фигур, и оба изобильно спрыснувшие себя дорогим парфюмом. Здравствуйте, тонким голосом промолвил один из них. Мы друзья Лаврентия Васильевича. Не можем дозвониться. То занято, то трубу никто не берет. Случилось что? Карандин сказал, проходите. Он ночью умер. Один вскинул белесые брови, другой нахмурился и промолвил, вот как, и подозрительно глянул на Карандина разными по цвету глазами, темно-карим, почти черным, и светло-карим с желтизной. Примите соболезнования. Сережа, позвала мама, кто пришел? Друзья… папы (трудно далось это слово Карандину, но он справился). Ах, сказала мама, надо на стол накрыть. Не волнуйтесь, сказал тот, что с голосом тонким, мы ненадолго. А что случилось с Лаврентием? Карандин пожал плечами. Не знаю. Может быть, тромб. Может быть, сердце. Он в бане был, парился. Да, сказал обладатель разных глаз, в бане надо знать меру. У вас водка есть? Да, ответил Карандин, отец всегда после бани выпивал рюмку-другую. Оба кивнули бритыми головами. Это правильно. Когда паришься – ни-ни. А после сам Бог велел. Умри, но выпей, сказал тонкоголосый, но тотчас был одернут своим спутником. Ты за базаром-то следи. Спиноза. На кухне Карандин достал из холодильника початую бутылку «Столичной», поставил рюмки, нарезал колбасу. Чем богаты. Все нормально, кивнул бритой головой один, и второй, тоже кивнув, сказал о’кей. Налили, подняли. За нашего друга, за Лаврентия, произнес обладатель разных глаз. Пусть земля ему будет пухом. Упокой, Господи, благочестиво сказал его спутник. Выпили и сразу наполнили еще. На всякий случай, промолвил тонкоголосый, меня Леней зовут, а дружка моего Николаем. Очень приятно, отозвался Карандин. Я Сергей, а мама… Не тревожь мамашу, остановил его Леня. Пусть отдыхает. Он переглянулся с Николаем. Тот кивнул. Тогда Леня полез в барсетку, висевшую у него на руке, извлек из нее перехваченную резинкой пачку стодолларовых толщиной в палец, а может, и в полтора, и протянул Карандину. Держи. От друзей. И скажи, где хороните? Карандин замялся. Не думали еще. Агент предложил кремировать. Мы согласны. Ты это брось, сказал Николай и строго взглянул на Карандина разноцветными глазами. И агенту скажи, пусть сам в печку лезет. Наш русский человек – и сжигать? Не надо. И не бери в голову – мы ему хорошее место найдем, и попа позовем, и все как надо. А теперь, Серега, смотри сюда. Может, Лаврентий переживал, волновался… опасался, может, чего… У тебя с ним все ровно было? – вдруг спросил Николай, а Леня добавил, и между родными случаются непонятки. Оба они пристально смотрели на Карандина, старавшегося придать своему лицу то скорбное выражение, которое приличествует сыну, проводившему отца в последний путь. Он свел брови, опустил и поднял голову и ответил тихо и пристойно, всякое случается в семье. И ссорились, и сердились, и дверями хлопали, но всегда мирились. Отец, с чувством молвил Карандин, никогда не держал зла. Он говорил и думал, что они так уставились, особенно вот этот своими гляделками, лезут и лезут, а вдруг узнают, не может быть, а очень просто, поедут в морг и попросят анализ крови и что там еще делают в подозрительных случаях, денег немерено, тут мне и конец, отвезут за город, скажут, копай, пристрелят как собаку и в яму спихнут. Он достал платок и вытер сухие, как ни старался прослезиться, глаза и повлажневший лоб. Скажи, Серега, а завещание он оставил? Записочку какую-нибудь, мол, так и так, моему сыну и супруге моей… Нет, сказал Карандин. Я искал, не нашел. Господи, воскликнул он, и, кажется, получилось искренне, да что там оставлять! Что он там получал, у себя на базе! Копейки. Кругом воровали, тащили все, растаскивали, а он такого даже представить себе не мог. Какое завещание. Отец вовсе и не думал… Ерунда какая-то, глядя в наполненную рюмку, произнес Николай. Я с ним вчера одну тему перетирал. Здоровый мужик. Может, он в бане чего скушал? И траванулся. А что? Очень просто. И получил, как это… Токсикоз, подсказал Карандин. Во-во. И сердечко не выдержало. Или подсыпали ему. Вполне, подтвердил Леня. Из зависти могут. Народ злой пошел и завистливый. Или враг. А ты, Серега, как мыслишь? Николай оторвал взгляд от рюмки и поглядел в глаза Карандина. У-у, волчина. Как? не знаю… не думал об этом, говорил Карандин, всеми силами стараясь не опустить глаза. Его бы тошнило, наверное. По-разному бывает, вставил Леня. Сейчас такие колеса, не заметишь, как откинешься. Николай сказал, по-прежнему глядя на Карандина, а ты, я смотрю, вроде не особенно горюешь об отце. Вон и рюмку не допил. Так и вы, пробормотал Карандин, еще не выпили. И что значит… я переживаю… мне папу жалко… но как-то… Я не знаю, выпалил он, что сказать. Почему я должен оправдываться? Ну, молвил Николай, Царство Небесное другу нашему. Он выпил, наколол на вилку кружок колбасы, понюхал, сморщился и положил в тарелку. Если надо, проронил он, и оправдаться придется.
Когда они ушли, Карандин рухнул на стул. Его трясло. Ужас. В самом деле, с них станется. Заявятся в морг и… Ему страшно было даже подумать, что будет дальше. И кремировать запретили. А хорошо было бы – сгорел, и ни следа от него. Один пепел. Чуть было не сказал: такова воля отца моего. Повезло, что не сказал. Этот разноглазый, Николай, тотчас бы вцепился. Откуда знаешь? тебе Лаврентий говорил? или, может, он все-таки написал, а ты прочел? Что же теперь будет. Я не знаю. Я гроша ломаного не дам теперь за мою жизнь. И эти деньги. Пропади они пропадом. Рука тянулась посчитать. Двадцать пять бумажек, две с половиной тысячи зелени. Криминалом пахнут. Нет. Деньги не пахнут. Каждая клеточка тела дрожала от пережитого им отвратительного страха. Он сидел на кухне, уставив невидящий взгляд в угол за плитой, откуда ночами выбегали тараканы. Морили, но появлялись снова. Живучие. Куда до них человеку, отцу моему. Дрожь унялась. Не о чем волноваться. Этим браткам, оказавшимся, надо признать, щедрыми людьми, из-за узости их кругозора вряд ли придет в голову затеять что-нибудь вроде исследования мертвого тела своего сослуживца по преступному промыслу, а моего отца. Их подозрительность – всего лишь привычка, выработанная годами противостояния с Законом. Теперь мысли прояснились. Зря перевернул дом. Не стал бы он дома прятать свой капитал. А где? Карандин даже улыбнулся от внезапно прихлынувшего чувства радостной легкости. Теперь он знал. Как просто. Ночью он ворочался в постели, вставал, снова ложился, но заснуть так и не мог. Мешала сумятица мыслей – об отце с его безрадостной жизнью и жуткой смертью, о Володе, возникавшем сначала с ложечкой мороженого, а вслед за тем с наполненным ядом шприцем в той же, правой руке, о братках, так напугавших его, снова об отце, которого он убил и за деньгами которого отправится поутру, о морге, в ледяном безмолвии которого рядом с другими мертвецами лежит отец, а душа его, неспокойная и мрачная, тяжело взмахивая крыльями, кружится над опустевшей постелью… Но как бы со стороны взглядывая на себя, Карандин с немалым удивлением заметил, что убийство отца теперь не угнетает его; грех не вызывает тяготящего сердца сокрушения и страха перед неминуемым воздаянием, а представляется всего лишь вынужденным шагом, не лучше и не хуже тех, какие человеку приходится делать, дабы выстоять в этой жизни. Отец все равно бы умер; и если смерть наведалась к нему несколько раньше, то позвольте узнать, а чего, собственно, он лишился? Бани по понедельникам? Водки? Денег своих? С пустой жизнью не жаль расстаться. В седьмом часу утра Карандин принял душ, побрился, сварил крепкий кофе и, оставив записку маме – буду к вечеру, прихватив найденную в отцовском столе связку ключей и вырванный из записной книжки листок с адресом, поехал на Казанский вокзал, где отыскал нужную электричку и через двадцать минут вышел на станции Салтыковка. Он посмотрел налево, взглянул направо и у проходящего мимо навьюченного рюкзаком гражданина спросил, как выйти на Восточную улицу А вот туда, указал тот, на шоссе Ильича, там второй поворот налево на Золотопрудную, и по ней все прямо, мимо синагоги и пруда как раз и будет Восточная. И Карандин вступил на шоссе Ильича, дошел до второго поворота, и двинулся по неширокой улице между заборами разной высоты, и остановился только раз – поглядеть на синагогу, оказавшуюся довольно дряхлым двухэтажным деревянным домом со сплошь остекленными террасами обоих этажей. На Восточной он быстро нашел нужный ему дом – одноэтажный с двухскатной, крытой жестью крышей, стоявший в глубине заросшего травой участка. Некогда выкрашенный в синий цвет забор покосился, но ворота были заперты. Он попробовал один ключ, второй, подошел третий. С пронзительным скрипом ворота открылись; на крыльце с провалившейся нижней ступенью, нежась в лучах еще утреннего нежаркого солнца, растянулся серый кот, недовольно посмотревший на Карандина круглыми янтарными глазами. Привет, друг, обратился к нему Карандин, и кот нехотя поднялся, потянулся и спрыгнул на землю. Он отомкнул висящий на двери амбарный замок и переступил порог. Пахнуло затхлостью. В полутемной, без окон прихожей он нашарил на стене выключатель и в тусклом свете увидел распахнутую дверь на кухню и дверь закрытую – в комнату. Открыв ее, он увидел голые стены в продранных обоях, шкаф с повисшей на одной петле дверцей, два стула и круглый стол, покрытый пожелтевшей белой бумагой. Ничего обнадеживающего не сулило ему это убогое пространство, но он все-таки заглянул в шкаф, в котором обнаружил два старых пиджака и заношенные синие спортивные штаны. Уверенность его, однако, не поколебалась, и он переместился в кухню, где нашел грязную плиту, красный газовый баллон рядом с ней, сковородку и кастрюли, висевшие на вбитых в стену гвоздях, маленький стол и стул при нем. И здесь не видно было места, где отец мог бы хранить свои капиталы. Он вернулся в комнату и медленно обошел ее, постукивая по стенам, и вслушиваясь, и ожидая услышать гулкий отзвук, которым бы обнаружил себя тайник. Пол скрипел под ногами. В окно видна была сосна, чей золотистый ствол освещало солнце. Ему стало зябко. Он с силой ударил в стену кулаком, отозвался об отце как о злобном идиоте, мучившем его при жизни и издевающемся после смерти, и снова отправился на кухню. Здесь он открыл и закрыл духовку неизвестно зачем снял и сразу же повесил на гвоздь сковородку и тяжело опустился на стул, с горьким изумлением подумав, что опять вытащил пустышку. Денег не было – или находились они в потаенном месте, тайну которого ему никогда не разгадать. Некоторое время он сидел, уставив глаза в маленькое грязное оконце под потолком. Ему вдруг стало все равно. Он устал. Нет и не надо. С опустошенным сердцем он подумал об отце, мертвом, но обставившем его, живого, о впустую потраченных шестидесяти тысячах и о том, что всю жизнь он будет отныне тянуть лямку и никогда уже не станет свободным. Обхитрил, снова подумал он об отце. Зачем тебе, мертвому, деньги? Отдай. Карандин усмехнулся. Ни живой, ни мертвый он мне копейки не даст. Он встал, нечаянно сдвинул ногой половик и замер, увидев прихваченную замком крышку люка. Он поспешно извлек из кармана связку ключей и вздрагивающими руками с первой же попытки отомкнул замок. Боже, прошептал он, не может быть. Ему открылась лестница, ведущая в глубокий погреб. Включив свет, Карандин спустился вниз и осмотрелся. Мешок с прошлогодней картошкой. Трехлитровая банка с солеными огурцами на полке. Бутылка водки. Пир скупца: пил водку, закусывал огурцом и согревал душу зрелищем своего богатства. Сбитый из досок верстак с рассыпанными ржавыми гвоздями. Ящик под крышкой в углу. С колотящимся сердцем Карандин снял крышку, вытащил большую тяжелую сумку, из тех, с какими по городам и странам колесят мешочники, открыл – и упал перед ней на колени.
