Александр Нежный – Психопомп (страница 26)

Еще видел густой, темно-серый дым с пробивающимися в нем бледными на ярком весеннем солнце языками пламени; а в дыму и огне – привязанного к столбу изможденного старика с длинной бородой и космами седых волос по плечи. Пламя лизало ему ноги, поднималось выше, и лицо его с широко открытым ртом должно было вот-вот скрыться в дыму. Он еще держал высоко поднятую правую руку со сложенными в двуперстие пальцами и последними словами выхрипывал предсмертное наставление собравшейся возле жертвенного огня толпе, убогим избам и церкви невдалеке, чтобы стояли в вере, а не то… Но что будет, если народ дрогнет и станет креститься тремя пальцами, в горницах повесит иконы нового письма, а в церкви вместо аллилуйи сугубой будет петь трегубую, он промолвить не успел. Высоко взметнулось пламя, дым поднялся к ясному небу и скрыл из глаз столб с привязанным к нему страдальцем. Дунул ветер, весело затрещали сложенные в сруб сухие бревна, и женский голос пронзительно закричал из толпы: отец! отец! моли Бога о нас!

Видел также деревню с озером на окраине, зарослями ивняка и малорослой ольхи на высоком берегу, пересеченными спускающимися к воде тропами. Кругом лежала степь, поля с заросшими сорняком озимыми; пыльная дорога вела в деревню, в этот полуденный час застывшую в глубокой тишине, словно все – и люди в избах, и собаки в будках, и скотина в хлеву – еще не очнулись от тяжелого сна. Изредка скрипела и хлопала отворенная дверь, и лениво клевавший мертвое человеческое тело ворон отвлекался от своего занятия и смотрел вдоль улицы блестящими холодными глазами. Повсюду лежали люди с серыми отекшими лицами и вздутыми животами. Среди них были еще живые, пытавшиеся подняться и падавшие замертво в дорожную пыль. Скрип колес послышался вдалеке. Нагруженная телами мертвых людей телега въезжала в деревню. Ворон недовольно повел головой, подождал и, взмахнув крыльями, взлетел тяжело и неохотно.

«Не нажрался еще», – сплюнул возница, худой мужик в пиджаке с продранными локтями, солдатских галифе и разбитых американских башмаках.

«Нажрется», – равнодушно откликнулся сидевший рядом парень в гимнастерке, фуражке с ободранным околышем и трехлинейкой за плечами.

«А всех не забрать».

«Сколько влезет».

Мальчик, маленький старичок, с огромными неподвижными глазами на серо-желтом лице поднялся на четвереньки и пополз среди мертвых, опираясь на подгибающиеся руки и беззвучно разевая рот.

«Живой».

«Лет пять».

«Сто пять».

«Но живой».

«Пока довезем, будет мертвый».

Он всматривался в черную бездну минувшего, и голова у него начинала медленно кружиться. Во тьме мерцали звезды; земля раскалывалась на части, Америка отплывала от Европы, и между ними возникал океан с неспокойной темной водой; как уходящая гроза, глухо шумело время. Народы, страны, войны, подвиги, предательства, низость, благородство – все поглотило оно и на смятенные вопрошания отвечало великим безмолвием. Тревожным сном становилась для Марка история. Так призрачны и смутны были некогда совершившиеся события, таким подчас окутаны туманом, так безначально и бесконечно вилась их цепь, что он замирал в изумлении и трепетном ожидании, подобно человеку, осмелившемуся задать вопрос Сфинксу. Разве можно принимать действительность как она есть и не понимать ее смысла? Что изменилось бы в мире, если бы вместо Марка Лоллиевича Питовранова на свет появился бы кто-то другой, например, Луиза Ивановна Николаева? Он пожал плечами. Ничего. В чем мучающая человека загадка истории? Какой смысл в убийстве Бориса и Глеба; сожжении Аввакума; в голодоморе, задушившем миллионы людей? Ведь не может быть, чтобы все это свершилось исключительно благодаря властолюбию Святополка, озлоблению царя Федора Алексеевича и сатанинскому стремлению Сталина сломать хребет крестьянству Украины и России? Вопросов тьма, ответа никакого. Почему из хорошенького пухлого младенца вылупился Гитлер, а из недоучившегося семинариста – Сталин; почему один свел с ума Германию, а второй выпустил половину крови у России; почему один с целеустремленностью маньяка загонял в газовые камеры евреев, а другой расстреливал и морил в лагерях свой народ? На лекции о Петре Первом Марк вылез с вопросом: если Петр с замечательной легкостью велел России считать время не от сотворения мира, а от Рождества Христова, то не является ли это свидетельством условности самого понятия времени? Росчерком пера царь вымарал из русского календаря пять с половиной тысячелетий – и земля не вздрогнула, и небеса не обрушились. Александр Аристархович Богданов, профессор, человек пожилой, но далеко еще не уставший от жизни, что, в частности, выражалось в его внимании к хорошеньким студенткам, вопросу Марка обрадовался, словно нашел золотую монету. Как ваша фамилия? Питовранов? Прекрасно, Питовранов! Так он воскликнул. Ваш вопрос имеет отношение к любому историческому событию и к действиям любой отмеченной в истории личности. Ответ как будто бы есть: Петр изменил русский календарь, дабы привести его в соответствие с европейским. Говоря несколько шире, он вообще тяготился медленным, с его точки зрения, движением времени. Отсюда его реформы, осуществляемые самыми дикими, вполне революционными средствами, его вечная спешка, его пропущение времени подобно смерти и его безжалостный кнут, которым он с первых дней восшествия на престол хлестал русский народ. Кто готов удовольствоваться очевидным – пожалуйте. Вот вам причина, вот вам и следствие. Ответ же более глубокий требует от вопрошающего прежде всего интеллектуального смирения… да, да! смирись, гордый человек, Питовранов или Иванов, свяжи свой ум, не требуй подобающей науке ясности, не прилагай к истории лекал математики, ибо у тебя нет настоящего ответа ни на один из вопросов. Александр Аристархович помолчал и добавил с нескрываемым удовлетворением: и быть не может. Для мыслящего человека история есть постоянная пытка. Да, собственно говоря, что мы вообще понимаем под историей? Пять-шесть тысяч лет, не более. Пустяк. Темны для нас сотни тысяч лет предыстории, едва светлее прометеевская эпоха, черным-черно, непроглядно наше будущее. Какая сила стоит за всем тем, что совершается на нашей планете? какой смысл в самом человеке, его появлении и развитии? некогда он был с дубиной, теперь – с Интернетом; когда-то разил врагов мечом, теперь – ракетой; лечился корой дуба, а сейчас – аспирином; не знал письменности, а теперь говорит и сочиняет на двуна-десяти языках, – однако по-прежнему его жизнь подчинена закону старения и смерти, и он, как прежде, уходит из этого мира, так и не поняв, зачем он в нем появился. Смышленые молодые господа и прелестные молодые дамы! Нам остается лишь размышлять над нашим прошлым, вдумываться в настоящее, не пытаться заглянуть в будущее – и? С чувством выполненного долга Александр Аристархович сказал – ждать конца истории. Там, в конце, когда земля прейдет и неба не станет, будет получен ответ на все наши вопросы. Там, – он повел рукой, или указывая открывающуюся ему необозримую даль, или, напротив, привлекая всеобщее внимание к чему-то близкому, что уже при дверях, – станет понятно, с какой целью неведомая нам сила вела нас по дорогам времени, почему во все века и во всех народах попускалось страдание безвинных, отчего наша короткая жизнь наполнена скорбью, а благо людей так редко становится искренней заботой власти. Спросили Александра Аристарховича: неведомая сила – это Бог? – на что он ответил с подкупающей откровенностью: наверное. Однако речь идет не о том Боге, кому молятся в синагогах, православных церквях, католических костелах и протестантских кирхах. Когда человек остается один на один с последними вопросами бытия, когда его овевает дыхание вечности, когда он всем существом своим ощущает присутствие непознаваемого – тогда он произносит это слово – Бог, – вкладывая в него всю свою тоску, всю свою боль и всю надежду. У Дюрера есть гравюра, на которой изображены рыцарь, смерть и дьявол. Представьте: в ущелье, закованный в латы, едет на коне рыцарь с копьем. Александр Аристархович выпрямился на своем стуле, словно сидел в седле, и придал лицу выражение суровой сосредоточенности. Кто-то хихикнул. Александр Аристархович не обратил внимания. Ужасно это ущелье, где стоят деревья с голыми черными сучьями, словно недавний огонь попалил пробившуюся на них листву, на земле лежит череп – безмолвное свидетельство о погибшем здесь путнике – странствующем ли рыцаре, купце, нагруженном ходовым товаром, крестьянине, отправившемся в неведомые земли в поисках лучшей доли, – о, жестокая участь! – и только где-то вдалеке, на вершине горы, виден обнесенный стеной град с высокой колокольней, образ Небесного Иерусалима, грезе скорбящего человечества, его золотом сне и последнем утешении.

Но взгляните – кто сопутствует рыцарю?! Да, верный пес бежит рядом, чья преданность превозмогает объявший его страх. Ибо справа на тощем коне едет смерть, чей облик одновременно и омерзителен, и ужасен. Вообразите лик ее с провалившимся носом, с виднеющимися во рту двумя зубами, с короной на голове, обвитой змеей, и другой змеей, обвившей шею и выглядывающей из-за левого плеча, и песочными часами в ее руке, которые показывает она рыцарю, – взгляни, как мало осталось песка в верхней части; взгляни, храбрец, жизнь твоя заканчивается; взгляни и пойми, что скоро ты будешь мой! Но даже головы в ее сторону не поворачивает рыцарь. И на нее он не смотрит, и не оборачивается назад, где вслед ему тащится дьявол с мордой вепря, рогами и секирой на плече. И смерть, и ад, и ужас – вам не по силам смутить рыцаря с его суровым, благородным лицом. Но что укрепляет его? что делает бесстрашным? придает силы? Отвага, сказал кто-то. Смирение. Воля. Да, отвечал Александр Аристархович, и отвага, и смирение, и воля. А главное – достоинство. Достоинство, повторил он. Только оно может помочь нам принять и преодолеть историю.