Александр Неверов – Ташкент – город хлебный (страница 3)
– Теперь все равно домой не дойдешь до вечера. Вечером волки нападут…
Оглянулся Сережка во все стороны, а Мишка рассказами страшными мучает:
– Дойдешь до Ефимова оврага – там жулики по ночам сидят. Недавно лошадь отняли у мужика и самого чуть-чуть не убили.
Поднялся Сережка, сел – ноги калачиком – со страхом поглядел на товарища.
– Ты сколько дней можешь не емши протерпеть? – спросил Мишка.
– А ты?
– Три дня могу.
Сережка вздохнул.
– Я больше двух не вытерплю.
– А сколько без воды проживешь?
– День.
– Мало. Я день проживу да еще полдня.
Когда отошли от бугорка, Сережка сказал неожиданно:
– Я тоже проживу день да еще маленько.
5
Вот и чугунка невиданная.
Стоят на колесах избы целой улицей, из каждой избы народ глядит. Тепло в избах, мужики с бабами на крышу лезут, друг друга подсаживают, снизу подталкивают. Сверху вниз мешки летят, чайники, холщовые сумки. По крыше солдат с ружьем ходит, громко на баб с мужиками покрикивает:
– Нельзя сюда!
Сгонит с одной крыши, они на другую забираются. Опять сверху вниз мешки летят, опять солдат с ружьем кричит:
– Нельзя сюда!
Мишка тоже на крышу забраться хотел, поближе к народу, но раз нельзя – не полезет, надо правило знать. Сережке совсем непонятно. Глядит во все глаза, с места не оторвешь.
– Зачем их толкают оттуда?
– Нельзя тут – казенный. Видишь – солдат с ружьем.
И мужику с двумя мешками совсем непонятно. Сдвинул шапку на затылок, крепко задумался:
– Куда вскочить?
На трех крышах был – везде нельзя. Бросился за водокачку в дальний вагон, там, наверное, можно. Мишка ударился за мужиком, Сережку торопит:
– Айда скорее, не отставай!
А Сережка понять ничего не может.
Направо – невиданные вещи, налево – невиданные вещи. У них в селе на столбах по три проволоки – здесь по восемь в два ряда. Шары стеклянные висят, на рожках играют. Двое мужиков с фонарями прошли. Везде железные полосы гайками привинчены. Споткнулся Сережка об одну полосу, а спереди прямо на него изба без окошек двигается, колесами хрустит.
– Задавит, мальчишка, уйди!
Лезет мужик с двумя мешками на вагонную крышу, и Мишка за ним, словно кошка, вверх.
– Ты куда?
– В Ташкент мы с Сережкой.
– Слезай скорее, это не в Ташкент!
– А куда же, дяденька?
– В Сибирь, в Сибирь! Прыгай!
Стукнуло Мишкино сердце, волосы на голове так и поднялись. Где Сибирь? Какая Сибирь? Сам на крыше сидит, Сережка около колеса бегает.
– Лезь, Сережка, лезь!
Хотел ухватиться Сережка за приступок вагонный, а вагон пошел.
– Батюшки!
Бежит Сережка вдоль колеса, не отстает. Дух захватило, голова треплется, глаза помутились.
– Не догонишь!
Сильно разболелось Мишкино сердце, жалко товарища: пропадет. И домой идти забоится. Если на ходу спрыгнуть – расшибешься. Очень шибко вагон пошел: крыша покачивается, колеса постукивают.
Спутался ногами Сережка, полетел вниз головой.
– Пропал теперь!
Смотрит Мишка на станцию, на упавшего Сережку, вспомнил уговор не бросать друг друга. Чего делать? Придется ворочаться с другой станции. А вагон вдруг тише пошел, остановился: наверно, забыл чего-нибудь. Дернул раз вперед, попятился по другой дороге. Еще дернул раз вперед, опять пошел по другой дороге. Раз пять обернулся туда и сюда. Вывез в самое поле позади станции – встал. Выпустила дух машина, в сторону пошла от него.
Мужик с двумя мешками ругается.
– Ах, нечистая сила! Я думал – настоящий он, в Сибирь повезет…
Мишка рад до смерти.
Прибежал на станцию, а Сережки нет. Побежал на то место, где Сережка упал, и места того нет. Вот будто тут и будто тут. Метался – метался, насилу разыскал товарища около стрелочниковой будки. Уткнулся Сережка головой в колени, плачет.
Мишке это не понравилось.
– Зачем плачешь?
– Потерял ты меня.
– Держаться будем друг за дружку, расспросим хорошенько дорогу, которая на Ташкент, зря больше не сядем. Жди, пока я на станцию сбегаю, послушаю, чего мужики говорят. Никуда не ходи, на этом месте будь.
Нельзя перечить: Мишка – вожак.
Прижался Сережка около будки и глаза закрыл.
– Эх, дурак! Зачем поехал?
Есть хочется, плакать хочется. Забудет Мишка про него, сядет один и уедет, а он и дороги не знает, как домой дойти. Если бы и знал – нельзя: дойдешь до оврага – там жулики. Мужиков больших убивают, мальчишку маленького ничего не стоит: сразу – смерть.
А дома, наверное, думают: когда Сережка приедет? Ходит мать по шабрам[5], рассказывает: «Сережка наш за хлебом в Ташкент поехал». Бабушка, пожалуй, не дождется – умрет. Хорошая бабушка. Сроду не била Сережку. И мать тоже хорошая. А речка какая! Все лето можно купаться, если бы не голод.
Лезет вечер на станцию, одевает деревья черным платком. Шары на столбах загорелись, в будке за стеной кто-то постукивает:
– Дррр! Дррр!
А Мишка нейдет. Сядет один и уедет.
Опять за стеной кто-то постукивает:
– Дррр! Дррр!
Хотел в окно поглядеть Сережка, а мимо будки – чудовище с огненными глазами: пыхтит, гремит, фукает. Сверху искры летят. Вдруг как фыркнет около самой будки, сбоку дым пошел – прямо на Сережку. Бросился Сережка от будки и сумочку с лаптями позабыл.