Александр Немировский – Рассказы по истории Древнего мира (страница 28)
В памяти внезапно возник образ Афины, его Афины, украсившей самый прекрасный храм Акрополя. Не будь закона Перикла о двух оболах за участие в суде, не было бы Парфенона… Как странно сцеплены в судьбах смертных факты и события, казалось бы не имеющие между собой ничего общего. Два липких обола, назначенные каждому из этих бедняков, чтобы они могли оторваться от своих дел и заседать в суде, и храм из сверкающего мрамора; статуя богини в золотой одежде и несправедливый приговор, бросивший его в тюрьму… Перикл, отец демократий, не мог ничем помочь своему другу. Созданная им система обратилась против него самого. Первого стратега обвинили во всех бедах и неудачах, обрушившихся на государство. Сначала осудили его учителя Анаксагора, величайшего из мудрецов, первого, кто выдвинул принципом устройства вселенной не волю богов, не случай, а разум. Анаксагора обвинили в том, что он считал солнце не богом, а огромной раскаленной массой. Философ был приговорен к смерти заочно и погиб бы, если бы ему не удалось бежать. А его, Фидия, приговорить к смерти им не удалось, но они хотели подослать убийцу в тюрьму и не просто отравить его, но обвинить в отравлении Перикла, будто бы испугавшегося, что ваятель знает что-то позорящее первого стратега. О, подлецы… Если бы не Геродор, узнавший об этих планах…
Фидий остановился и обнял Геродора.
– Спасибо тебе, мальчик. Нет, страшна была не смерть… О боги! Где же справедливость!
– Идем быстрее, учитель. Я уже вижу корабль. Нас ждут.
Корабль быстро бежал по утренней, окрашенной розоперстой Эос волне. На кормовом весле был Геродор, сын Аполлония. Фидий держался за плечо ученика. Борей растрепал его седые космы. Скреплявшая их повязка улетела за борт.
– Ты слышал, учитель? – спросил Геродор, не поворачиваясь. – Демос даровал подлому сикофанту Менону свободу от всех повинностей и приказал стратегу заботиться о его безопасности. Не помогло. Этой ночью кто-то его убил.
Фидий ничего не ответил. Может быть, он не слышал этих слов. Или ему было уже безразлично это новое проявление ненависти демоса к нему, и его не радовало, что доносчик наказан по заслугам. И его не интересовало, каким образом Геродор узнал об убийстве Менона, если был всю ночь с ним, Фидием! Или он был настолько недогадлив, что не понял, что голосом совы в полночь кричал человек. А может быть, он все это понял, но ему было не до всех этих мелочей. В его глазах вставал величественный облик Зевса Олимпийского, вытеснив из памяти Афину, рожденную из головы Зевса.
Чудо на Капитолии
Вел стремительно поднимался по склону Капитолия. На его некрасивом угловатом лице с желтоватым оттенком кожи резко выделялись глаза, внимательные и одновременно насмешливые. Иногда он нетерпеливо взмахивал руками, словно желал сбросить с плеч невидимую тяжесть.
После бессонной ночи воздух бродил, как молодое вино, и он вспомнил, как его старый учитель в теперь уже разрушенных Вейях наставлял его: «Работай хоть до упада, но решай на свежую голову!» Да! Да! Целые нундины не хватало именно свежей головы и свежего взгляда.
Отсюда уже виден Тибр. Вот там, где изгиб, течение выбросило корзинку с младенцами. На месте Форума зеленели болотца, окруженные кустами. Сквозь них продиралась волчица, преследуемая собачьим лаем. Псы пастухов не подпустили ее к загону с овцами, и ей оставалось надеяться лишь на падаль, какую могут выкинуть на берег вздувшиеся мутные воды. И вот она услышала детский плач. Она остановилась и повернула голову. Но как? Как изобразить этот поворот – нет, не только головы, но и колеса Фортуны. Ведь не услышь волчица плача младенцев, не Рим, а Вейи правили бы Италией. Здесь бы осталось болото и квакали бы не римляне, а лягушки.
Всю ночь он пытался поймать это движение, этот ускользающий образ. Он ходил из угла в угол по мастерской, но ничего не выходило. Хоть вой на луну. Вот младенцы удались сразу. Но кому нужны эти сосунки без волчицы? Может быть, все дело в том, что он никогда не видел зверя вблизи? Однажды на него напала волчья стая, но он тогда меньше всего думал о том, как выглядят эти звери вблизи. И вот теперь он узнал, что сенат решил ознаменовать день рождения Рима установлением клетки с живой волчицей. Но еще до того изваяние волчицы с младенцами Велу заказал один из римских ценителей его мастерства, считавший себя потомком Ромула.
«Хороша же римская благодарность! Волчица вскормила основателей города, а ее дочь, внучку, правнучку лишили свободы и выставили напоказ перед римскими бездельниками. Насколько же звери благороднее и благодарнее людей».
Еще издали Вел увидел толпу, окружившую клетку. Подростки и взрослые пялили глаза на зверя и обменивались мнениями.
– Смотри, как бегает, – говорил один мальчишка другому. – И глаза какие злющие.
Другой, подойдя поближе, просунул между прутьями палку. Волчица остановилась и резко повернула голову.
– Вот! – воскликнул Вел и, обернувшись, побежал вниз по склону.
Никто в толпе его не заметил.
На заре, когда зеваки вновь явились на Капитолий, волчицы в клетке не оказалось. Вместо нее там находилось терракотовое изображение животного с двумя человеческими младенцами.
Жрец, спустившийся со ступеней храма, во всеуслышание объявил это великим чудом, после чего сенатом было вынесено решение поручить отлив по глиняной модели точно такой же скульптурной группы из бронзы и водрузить ее на том же самом месте.
В пестром портике
Фокион увидел его сразу, как только вступил в помещение, где много лет обучал афинских мальчиков. Человек лежал на полу, у самой кафедры, лицом вверх. Это был дряхлый старик с изможденным лицом. Редкие седые волосы слиплись от пота. Хитон, покрывавший тощее тело, весь в дырах. Приглядевшись, Фокион различил рубцы от бичей и ожоги на руках и ногах незнакомца. Конечно, это раб, бежавший от жестокого господина. Наверное, он надеялся найти защиту в храме, но силы изменили ему, и он заполз в школу. Хорошо, что еще ранний час и нет учеников. Надо дать этому несчастному воды и указать дорогу к храму.
Фокион наклонился к рабу, чтобы помочь ему подняться.
– Чей ты? – спросил он.
– Паррасий, – прохрипел старик. – Художник Паррасий. Вот, вот… – Он показывал на следы от ожогов и рубцы.
«Так вот оно что, – подумал Фокион. – Значит, это Паррасий пытал старика. Но зачем?»
Фокион усадил раба спиною к кафедре и взял с пола амфору. Вода в бассейне, недалеко. И Фокион сделал знак, что скоро придет.
Когда он вернулся, раб лежал на спине с запрокинутой головой. Фокион приложил ладонь к его груди. Сердце не билось.
Весь день учитель был рассеян, не замечал проделок своих питомцев. А они, как всегда, были изобретательны на шалости. Недаром в Афинах говорят: легче выдрессировать дикого зверя, чем обучить мальчишку. В портике двадцать сорванцов, и каждый норовит придумать такое, чтобы казаться героем. Но сегодня учитель забыл о своей трости, обычно гулявшей по пальцам непослушных.
Фокион знал Паррасия, сына Эвенора. Художник часто прогуливался под платанами агоры и, случалось, заходил в школу, чтобы послушать, чему учат маленьких афинян. На нем был всегда щегольский, расшитый золотом гиматий, который он высоко подпоясывал по ионийской моде. Волосы тщательно завиты. В дни праздников их покрывал знаменитый золотой венок.
Кто в Афинах не знал его историю! Однажды прославленный художник Зевксис принес в портик свою новую картину, изображавшую голубей на черепичной кровле. Голуби казались живыми. Вот-вот взмахнут крыльями и поднимутся в воздух. Среди восхищенных зрителей находился и Паррасий, тогда еще молодой, никому не известный живописец. Зевксису показалось, что в помещении недостаточно светло, и он подошел к колонне, у которой стоял Паррасий, чтобы отдернуть занавес. И тут только заметил Зевксис, что занавес нарисован на деревянной доске, нарисован так искусно, что его не отличить от настоящего. Это была картина Паррасия. При всех Зевксис обнял молодого художника и подарил ему золотой венок – свою награду за «Голубей». Так к Паррасию, сыну Эвенора, пришла слава, а по пятам за ней поспешило богатство.
– Неужели этот любимец богов оказался негодяем – замучил несчастного старика? – размышлял учитель. – Закон разрешает пытать рабов, чтобы добывать у них показания для судей, если господина подозревают в каком-либо преступлении. Ведь свидетельства человека, раздираемого бичами или растягиваемого колесом, считаются более вескими, чем добровольные признания. Но Паррасий не был под следствием. Зачем же ему понадобилось превращать свой дом в камеру пыток? – думал Фокион. – Конечно, кто не наказывает своих рабов! Но убивать их запрещено законами божескими и человеческими.
Шло время. Фокион начал забывать о взволновавшем его происшествии. Да и самого Паррасия он долго не встречал. Одни говорили, что художник заболел, другие – что он дни и ночи работает над какой-то картиной, которой хочет потрясти Афины. Вскоре слухи стали более определенными: Паррасий заканчивает картину «Прикованный Прометей» и вскоре покажет ее народу. Проступок Паррасия теперь казался Фокиону не таким уж страшным. Наверное, раб совершил какое-нибудь преступление, за что и был наказан по заслугам. Человек, решивший воплотить в красках образ Прометея, не может быть подлецом.