Александр Некрич – Отрешись от страха. Воспоминания историка (страница 65)

Западный читатель недоуменно пожмет плечами — ну и что же здесь такого? А то, что на протяжении последних 50 лет обвинение в троцкизме является в Советском Союзе самым тягчайшим политическим преступлением. В сталинские времена обвиненные в этом «преступлении» платились своей жизнью. Конечно, нынче времена изменились, да и все порядком позабыли, что же такое этот самый «троцкизм». Тарновский поплатился своей докторской диссертацией, которую Высшая экспертная комиссия отказалась утвердить...

Эпизод с Волобуевым окончился его полным покаянием на совещании в ЦК. И не только покаянием: Волобуев выступил с резкой критикой взглядов Тарновского и с мягкой критикой в адрес своего ближайшего научного советника Арона Авреха. Затем Волобуев подал заявление об освобождении его от обязанностей директора. Его направили на работу старшим научным сотрудником Института истории естествознания и техники Академии наук СССР...

Я встретил Волобуева неподалеку от своего дома в Москве на улице Дмитрия Ульянова как раз через час после того, как я подал заявление директору института академику Жукову, извещавшее его о моем намерении эмигрировать. Волобуев прежде всего заявил мне, что осуждает меня...

В Институте всеобщей истории главным объектом травли неосталинистов при попустительстве и, пожалуй, даже при содействии Е. М. Жукова стал М. Я. Гефтер. В течение нескольких лет его подвергали последовательной дискриминации. Сначала освободили от заведывания сектором методологии истории, а сам сектор ликвидировали, затем лишили возможности вообще работать по своей проблематике - русский империализм XX века, методология истории, — создали для Гефтера в высшей степени напряженную нервную обстановку и сделали его пребывание в Институте всеобщей истории совершенно невыносимым. К этому прибавилась контузия, полученная Гефтером во время советско-германской войны. Все эти обстоятельства основательно подорвали его здоровье. И он вынужден был уйти на пенсию еще до наступления пенсионного возраста (60 лет).

Аналогичную атмосферу травли пытались одно время создать вокруг талантливого медиевиста А. Я. Гуревича, которого сектор истории средних веков категорически отказался взять на работу. Историк культуры Возрождения Леонид Баткин никак не мог защитить своей диссертации доктора исторических наук из-за откровенного противодействия реакционной группы медиевистов из нашего института и исторического факультета Московского университета. Между тем работы Гуревича и Баткина, их лекции и доклады пользуются огромной популярностью не только в Советском Союзе, но и за рубежом. Институт всеобщей истории прилагал немалые усилия, чтобы избавиться от выдающегося философа — я назвал бы его мыслителем — Володи Библера под тем предлогом, что темы, которыми он занимается, якобы выходят за рамки программы научно-исследовательской работы института. Между тем Володя Библер мог бы оказать честь научному учреждению, институту или университету любого государства, дав согласие работать в нем.

Ограничусь лишь этими примерами, но на самом деле их гораздо больше. Что всегда поражало и огорчало меня, это стремление коллег по институту свалить на людей, подвергаемых травле, вину за это на них же самих. Обычный аргумент такой: зачем X так выступил? Он тем самым лишил возможности У защитить его. А ведь У хотел это сделать — и т. д. и т. п. Такая манера, увы, появилась не вчера. Она есть неотъемлемая часть психологии «хомо совьетикус» — объявлять виновником гонения самого гонимого. Сколько раз мне приходилось быть свидетелем этого!

В Советском Союзе, особенно в области гуманитарных наук, ученый зависит в разработке своей проблемы не только от наличия источников и возможности их использования, от благоприятной политической конъюнктуры, от уровня самоцензуры, но также и от мнения своих коллег, от рекомендации в печать ученого совета, от воли издательства и произвола редактора издательства, не говоря уже о всякого рода официальных и неофициальных цензур и т. д. и т. п. Хотя в последние годы мнения рецензентов и коллег не навязываются автору, во всяком случае в столь безапелляционной форме, как это было в прежние времена, но автор вынужден принимать не только правильные замечания, но и делать вид, будто он учитывает и совершенно бессмысленные замечания, дабы про него не пошла молва, что он нетерпимо относится к критике. Это очень плохая рекомендация. Иногда автору задают просто нелепые вопросы с точки зрения научной, но довольно щекотливые с точки зрения его идеологической позиции. Впрочем, откровенных сталинистов, «зубров», в наше время уже мало кто поддерживает. Большинство инстинктивно склоняется к «золотой середине». В Институте истории СССР, например, в конце июня 1973 года обсуждалась диссертация на соискание ученой степени доктора исторических наук Лельчука, умеренного конформиста, человека одаренного и остроумного. Одному из сталинистских «зубров» по фамилии Коваленко рассуждения Лельчука показались подозрительными и, будучи не в состоянии разобраться в проблеме, он напрямик спросил Лельчука: «Вы за Сталина или против? Скажите прямо», на что Лельчук под хохот и аплодисменты присутствующих ответил: «Я за нашу советскую родину и коммунистическую партию».

Иногда сталинистские приемы используются для упрочения карьеры. Примерно в это же время в том же институте защищала кандидатскую диссертацию некая Алаторцева. Ее научный руководитель профессор Е. Н. Городецкий на защите не был. Диссертантка подвергла грубой, разнузданной критике «Указатель литературы по истории СССР», который только что тогда вышел вторым изданием. Ответственным редактором указателя был Городецкий. Сама же Алаторцева принимала участие в составлении указателя. На возмущенный вопрос одного из присутствующих: «Как же так, Вы же сами являетесь автором указателя, следовательно, несете ответственность», — Алаторцева, не моргнув глазом, ответила: «Ответственность несет Е. Н. Городецкий. Ведь он руководил изданием». Степень кандидата наук была Алаторцевой присуждена единогласно при одном воздержавшемся.

Попытки решать научные проблемы административным путем все еще делаются, и я полагаю, они просто неизбежны в силу господства одной идеологии, одной культуры. Например, старший научный сотрудник Института истории СССР Арон Аврех получил от партийного бюро строгое указание за якобы ошибочное мнение о роли крестьянства в России в период абсолютизма. Аврех вполне резонно утверждал, что русское крестьянство было социальной опорой абсолютизма. После трех с половиной часового разбирательства Аврех так своих «ошибок» и не признал и получил строгое указание от партийного бюро. В былые времена Авреху несомненно было бы приписано обвинение в троцкизме или еще в чем-нибудь, и его бы выбросили из партии. Но теперь он получил даже не взыскание, а лишь строгое указание. И все же этот случай довольно показательный для атмосферы, которая царит в общественных науках. В области истории она не так сгущена, как у социологов и философов, где моральное истребление мыслящих людей происходит безостановочно.

Пока происходили все эти события и я отбивал то одну, то другую атаку, моя книга «1941, 22 июня» жила своей собственной книжной жизнью. В 1968 — 1970 годах появились ее издания во Франции, Австрии, Югославии и в Соединенных Штатах Америки. Об этом мне хочется рассказать подробнее. Однажды — дело было в 1968 году — один мой добрый знакомый, многолетний сотрудник библиотеки Академии наук СССР обратил мое внимание на рекламное объявление в одном из номеров лондонского «Таймс литерери сапплемент», в нем сообщалось о выходе в Соединенных Штатах книги некоего Владимира Петрова «Советские историки и германское вторжение 22 июня 1941 года», в которой содержится полный перевод известной книги советского историка Некрича «1941, 22 июня». В анонсе указывалось, что о судьбе автора книги «ничего не известно». Прочтя это, я посмеялся. Книгу я долго не мог достать. Наконец я получил ее в подарок от одного моего западного коллеги в августе 1970 года на Всемирном конгрессе исторических наук в Москве. Каково было мое удивление и негодование, когда я увидел, что автором книги является Владимир Петров, но почти весь текст принадлежит мне. Петров же сделал перевод книги на английский язык и комментарий к ней. Я был далеко от США и в таком сложном положении, что затевать тяжбу просто безнадежно. Спустя год-два до меня дошли сообщения, что некоторые зарубежные историки возмущены поступком Петрова. Это несколько ободрило меня, и в 1974 году я отправил два письма в США — одно директору Института китайско-советских исследований университета Джорджа Вашингтона. Этот институт субсидировал издание книги Петрова. Другое — аналогичное по содержанию — я отправил директору издательства Саус Кэролайна Юниверсити Пресс, опубликовавшего «книгу Петрова». Ответ пришел настолько быстро, что я был просто ошеломлен и даже подумал, что, может быть, в Советском Союзе отменена цензура! Но ответ был ни от директора Института, ни от директора издательства, а от самого Петрова! Меня это очень удивило. Ведь я не обращался к Петрову. Ответ был, с моей точки зрения, совершенно неудовлетворительным. Я решил не отвечать Петрову и ничего больше не предпринимать. Сделал я это потому, что быстрота, с которой произошел обмен письмами, показалась мне подозрительной: за 11 дней мое письмо и ответ совершили круг. Было похоже, что кто-то заинтересован в том, чтобы создать из этой истории какой-то инцидент и погреть на этом руки. Не желая быть втянутым в игру за чуждые мне интересы, я решил отложить все это дело с «книгой Петрова» до более подходящего времени. И оказался прав. Спустя несколько месяцев ко мне подошел один из сотрудников института, который по моим предположениям был связан с советскими учреждениями явно не научного характера. Он спросил меня, знаю ли я, что Петров издал мою книгу под своим именем и что я намерен предпринимать. Из его слов я заключил, что моя переписка по этому поводу для него не является секретом и ответил ему, что решил пока оставить дело так, как оно есть. Между прочим, он рассказал мне, что Петров проделал точно такую же штуку, как с моей книгой, с книгами двух других советских авторов...