Александр Нек – Изгнанник I (страница 2)

Но этому дню не суждено было войти в эту плеяду однообразия.

У меня есть вредная привычка — помогать прохожим. Вот и сейчас: нужно было перевести дедулю через дорогу, и я пошёл.

Свет. Гудок. Крик и темнота.

Я умер?

Это происходит именно так?

Я оказался один на один с собой — в пустоте. Я скоро растворюсь в ней? Или меня ждёт «мир иной»? Никогда толком не думал, что будет после смерти, да и религиозным не был. И всё же вопрос оставался открытым: где я — и что мне теперь делать?

Впрочем, делать ничего и не пришлось.

Некто — или нечто — вырвало меня из этой вязкой тишины, и я оказался в лесу.

«Я переродился?» — немой вопрос отпечатался во мне так явно, будто его можно было прочитать по глазам. Возможно, поэтому лесные обитатели смотрели на меня так странно: моё появление застало их врасплох. Или я и лежал здесь всегда, а прошлую жизнь просто приснил себе мальчишка в ясную ночь, каким-то образом оказавшийся в лесу.

Так. Стоп. А мальчишка ли?

Нет. Всё было на месте. Даже юношеская щетина искателя приключений — при мне. Значит, расклад такой: я в лесу, а не на пути в колледж. Следовательно, лежать на пожухлой листве смысла нет — надо выбираться.

Прежде всего необходимо я напряг извилины, вспоминая уроки БЖД необходимо устроить шалаш, найти питьевую воду, а затем пищу.

Но почти сразу меня догнала простая мысль: а с чего я вообще решил, что тут глушь? Может, за соседней опушкой — деревня или город, а я уже собрался строить шалаш, как герой дешёвого реалити.

Эта мысль развеселила меня. И тут же удивила другая: я не чувствовал ни паники, ни отчаяния, ни страха. Всё происходящее казалось естественным. Будто так и должно быть.

Ладно. Философию — потом. Сейчас важнее другое: где я и куда идти?

Теория про «что-то за опушкой» подтвердилась. Только это был не город — полуразрушенная деревня. Пустая. Ни души.

Не то чтобы обидно но даже если бы кто-то тут был — как бы я с ним говорил? Языка-то местного я не знаю.

Пока я размышлял о превратностях судьбы и о том, съедобны ли ягоды на примеченных по дороге кустах, я споткнулся о камень и плюхнулся в ручей.

Только этого не хватало.

Я промок насквозь. Хорошо, что в сумке была физкультурная форма — она точно высохнет быстрее, чем пиджак и брюки. А погода если мне не врут ощущения, то здесь весна или лето. Хотя судить рано: может, местные зимы просто тёплые.

С первыми пунктами моего импровизированного плана я разобрался быстро: дом — пусть и с дырявой крышей — нашёл, вода рядом, ягоды, вероятно, можно будет есть. Итого: жизнь не так уж и плоха. А дом я починю — не зря же на строителя учился.

Подойдя ближе к одному из домов, я удостоверился: жить можно. Но печки не было вообще. А значит, если похолодает, придётся спасаться где-нибудь в пещере.

— Её ещё найти нужно, — незаметно для себя я перешёл на мысли вслух. — Крышу накрою соломой, в сарае за домом лежит

Я поймал себя на том, что разговариваю с пустотой, и поморщился.

— Надеюсь, с хозяевами деревни всё в порядке и им это больше не понадобится, — пробормотал я, хотя выглядело всё так, будто деревня просто исчезла.

Тут я заметил дом, который резко выделялся среди остальных: крепче, богаче, с резьбой по наличникам.

— Что это? — вырвалось у меня. — Дом старосты, наверно.

Внутри нашлись книги — немного, но видно было, что их берегли, как сокровище. И ещё — приличный запас дров.

Сам дом, правда, оказался непригоден для жизни: перекошенный, сырой, будто из него давно ушло что-то важное. И печки — опять не было. Странно. С одной стороны, отсутствие печей намекало: сильных холодов тут не бывает. С другой — дрова-то зачем-то заготовлены.

Я вспомнил, что где-то читал: в бедных селениях раньше могли жечь огонь без печей, а дым уходил через соломенную крышу. Мракобесие какое-то но ладно. Главное — дрова есть, значит, я не замёрзну в первую же неделю.

Вернувшись в дом, который теперь мог считать своим, я разложил вещи. И тут меня кольнуло ощущение, что я что-то упускаю.

Ежедневник.

Он не промок — поэтому я, не думая, бросил его в угол единственной комнатушки. Сейчас бы я про него и вовсе забыл, если бы не начал перебирать вещи.

Я поднял его. Он показался тяжелее обычного. Может, впитал воду? Но снаружи был сухим. Чтобы понять, оставалось одно — открыть.

Привычным движением я откинул кожаную обложку. Форзац — сухой. Перелистнул и похолодел.

Моих записей не было.

Вместо них — непонятные закорючки. И только потому, что они повторялись и складывались в систему, можно было понять: это буквы. Но легче от этого не становилось. Мой ежедневник превратился в невесть что.

От этой мысли я выронил его на пол. Он упал раскрытым — и будто смотрел на меня. Смело выведенные знаки казались неправильными. Слишком уверенными для случайных каракулей. В них было что-то загадочное. Я бы сказал — магическое.

Не знаю, сколько я смотрел в него — или он смотрел в меня.

Ежедневник захлопнулся сам.

Вспыхнул.

И моё запястье пронзила боль.

Я развернул руку — и увидел знак. Похожий на те буквы, что были внутри.

Когда боль утихла, я перевёл взгляд туда, где лежала книга и понял, что в углу пусто.

Её не было.

День становился всё страннее, а радости это не добавляло.

Сил на что-либо уже не осталось. Солнце клонилось к закату, облизывая красными языками верхушки деревьев. Значит, я простоял над этой штукой очень долго.

Я постелил соломы на полу — подальше от угла, где исчез ежедневник, — и лёг спать.

Пробуждение было необычайно лёгким.

И — неправильным.

Я огляделся и не нашёл ничего, что напоминало бы хижину. Вокруг была беспросветная тьма. Я на ощупь попытался найти стену, вещи, хоть что-нибудь — но наткнулся только на гладкую поверхность. Даже не поверхность — скорее густой воздух, который обманывал руку: чем больше я проводил по нему ладонью, тем сильнее казалось, что он твёрдый.

Это был не мой дом.

Это напоминало ту темноту, в которой я оказался после удара машины.

Я снова умер? Или это сон? Или сном была вся моя прежняя жизнь? Я запутался.

— Idite, hemderra otfkis menaary, — раздался женский голос. Красивый. Чистый. Он не звучал «рядом» — он звучал внутри.

— Hemderra menaary! Очнись, путник!

— Что? Кто это? — выдохнул я. И тут же понял: я сказал это вслух. — Ты ты знаешь мой язык?

— Нет, ты не сходишь с ума, — ответил голос. — Ты — перерождённый.

И я похолодел уже по другой причине: она отвечала на мысль, которую я даже не успел произнести.

— Перерождённым полагаются дары — во имя славных деяний. Боги благоволят к тебе.

— Кто ты? И что всё это означает? — мой голос прозвучал слишком требовательно, и тьма отозвалась эхом.

Ответа не было. Только пауза, будто меня оценивают.

— Мне загадать три желания? — уже тише спросил я.

— Не три но и не одно. А два, — протянула она. — Несправедливость.

Неопределённость зашкаливала.