Александр Накул – Сингапурский гамбит (страница 13)
Лобсан усмехнулся мальчику и протянул ладонь. В ладони лежал красный шарик.
– Это мне? – спросил мальчик.
Вместо ответа Лобсан бросил шарик о ступени храма. Шарик подпрыгнул и отлетел обратно в руку.
– Резиновый! – провозгласил мальчик.
Лобсан кивнул, взял шарик с ладони и переложил его между большим и указательным пальцами. Потом растопырил ладонь и помахал ею в воздухе. Раз, и шариков стало двое! Один между указательным и большим, второй между указательным и средним.
– Ух! – сказал мальчик.
Лобсан еще раз встряхнул руку. Шариков стало три. Еще раз. Теперь их было четыре. Монах доставал их словно из воздуха.
– Возьми, смотри, – Лобсан подал мальчику тот шарик, который был между большим и указательным. Тот взял его очень осторожно, постучал пальцем и вдруг со всей силы швырнул в стенку. Шарик отскочил и поскакал мимо мальчика. Когда его удалось поймать, Лобсан кивнул, тряхнул рукой еще раз, и шариков опять стало четыре.
Мальчик и дежурный монах захлопали.
Лобсан, казалось, даже не слышал их аплодисментов. Он снова тряхнул рукой, и шариков стало три. Еще – два. Еще – один.
Мальчик подал монаху шарик – так, должно быть, маленький Суматикирти дарил Будде хрустальные четки. Лобсан взял шарик, положил на ладонь к другому, сложил руки лодочкой, потряс – шарик остался только один.
– Ух!
Лобсан стукнул шариком о порог. Словно доказывал, что шарик, как и прежде, резиновый. Сжал его в кулак, пробормотал мантру, раскрыл ладонь.
Шарика больше не было.
– Лучшая проповедь об иллюзорности, которую я слышал! – провозгласил дежурный монах.
Лобсан снял шляпу и заглянул в храм. Сквозь дым поблескивала статуя Будды. Наш герой сделал положенные простирания, потом подошел к курильнице, достал конверт и стал держать над дымом.
– Приходится много жечь, иначе тут все будет пахнуть, – пояснил за спиной дежурный монах, – Мы прямо над сточной клоакой стоим.
Лобсан распрощался и зашагал обратно. За полицейским участком начались особняки китайских торговцев. Они были очень похожи на английские, только стояли кучно и были все немного одинаковые.
Он постучал посохом. Открыла горничная-малайка в накрахмаленном чепчике.
– Простите, мы не подаем…
– Наш монастырь не нуждается в пожертвованиях, – заверил ее Лобсан, – у нас свое большое хозяйство. Я пришел, чтобы кое-что передать одному из ваших домашних.
Он протянул конверт. Малайка взяла осторожно, двумя пальцами.
– Это для Гарри Ли. Лично в руки.
– Как хорошо пахнет! Как индийские благовония…
– Да. Это духи.
– А что за письмо? Секретное?
– Да. От одной русской девушки. Я не могу назвать ее имя. Возможно, это любовное письмо.
Малайка прыснула.
– Хозяин, если увидит, меня в окошко выкинет! Он у нас вспыльчивый.
– Вы же знаете, у русских почти нет предубеждений против других народов. И я полагаю, сын вашего хозяина…
– Я понимаю! Бедный Гарри, он же совсем голову потеряет. Такие-то новости.
– Русские люди ужасно непредсказуемы.
– Да, а тут русская… Мне отец про русских рассказывал. Давно, лет десять назад, когда еще трамвай ходил, один русский матрос устроил скандал с кондуктором. Трамваи тоже были раздельные, если видели, потому что англичанин с малайцем на одну скамейку не сядет. А кондуктор следит за этим, хотя сам малаец, ну вы же понимаете. И вот этот русский моряк садится к малайцам, а малаец-кондуктор его прогоняет. Тогда он идет к пустой передней скамейке, а она только для европейцев, потому что там хоть чуть-чуть обдувает, и садится. Спрашивает, не запрещено? Кондуктор ему – нет. Тогда этот моряк берет и опускает сидение на спинку, они опускались тогда. И садится на него лицом к малайцам. Ох, что с кондуктором было!..
Монах распрощался и отправился в сторону набережной.
***
Набережная была местом суровым и официальным. Тяжелые административные здания с толстыми колоннами, похожие на белые ящики, выстроились вдоль реки, а между ними полыхала свежая зелень. Вся огромная британская Колония Проливов управлялась отсюда.
Китайцы повсюду, несмотря на сегрегацию. Многие из них – в европейской одежде, причем недешевой.
А по ту сторону парапета, куда ни посмотри, вздымались мачты и пароходные трубы. Корабли и кораблики кишели в Сингапурской бухте, словно тут было место их нереста.
Монах изучал диспозицию. Он уже собирался возвращаться, когда заметил кое-что примечательное.
По серым ступенькам почтового управления поднимался Гвион. В руке у мальчика был большой желтый конверт.
Монах подобрал накидку и отступил в тень за театральной тумбой.
Спустя несколько минут тяжелая дверь с начищенной медной ручкой выпустила Гвиона. Юный валлиец теперь шагал неспокойно: руки в карманах, а ноги, как на пружинах.
Лобсан дождался, пока он отойдет достаточно далеко и по той же улице отправился в Rex. Голова гудела от жары, как колокол.
***
Благороднорожденный малаец по-прежнему стоял на своем перекрестке.
Лобсан собирался сходить к дому Гарри Ли еще раз, когда стемнеет. А пока лег на пол и провалился в тяжелый сон без сновидений, который накрывает ум, словно тонкая черная бумага.
Когда он проснулся, мысли были только о жажде. Лобсан нащупал графин, выпил его полностью, подумал, что хорошо бы кирпичного красного чая с солью и кислым молоком и решил не ходить. А вместо этого пожалел юного Гарри Ли, который прямо сейчас распечатывает письмо.
Такое-то разочарование в четырнадцать лет!
Но ничего страшного.
У подростков быстро зарастает.
VIII. У контрразведчиков
Монах заказал лапшу и еще раз осмотрелся.
В лапшичной было душно, но уютно. Оформление сочетало чистоту и небольшую заброшенность. Такой стиль всегда привлекает европейских туристов, которые хотят окунуться в экзотику, но не отравиться и не запачкаться.
Все заведение поместилось в одной тесной комнате, чуть больше их номера в отеле Rex. Длинная полка, приколоченная к стенам, а вдоль нее – табуреты, похожие на пеньки. За фанерной перегородкой – медный блеск бака с кипящей водой и столбы белых керамических мисочек. Сам тощий и старенький Ли – там, в белом дыму, и с первого взгляда его даже не разглядишь.
Под потолком сохнут связки загадочных трав. Может, лекарственные, может, пряности, а может, просто для красоты.
Входная дверь хлопнула под перезвон колокольчиков. Китаец в школьной форме – ослепительно-белые шорты и легкий пиджак – и с биноклем на шее в два шага оказался возле Лобсана.
– Прошу прощения, – произнес он, – Меня зовут Гарри Ли. Вчера какой-то монах передал для меня вот это послание.
И бросил конверт на стол.
Видно, что вскрывали его очень бережно. Из конверта торчала половина сложенного листка. Если его вытащить целиком, можно прочесть:
– Заберите себе, – сказал Гарри Ли. – Я не хочу чувствовать этот запах.
Монах уложил листок в конверт и спрятал его за пояс. Пахло все равно, но теперь запах можно было не замечать.