Александр Можаев – За чертой (страница 6)
– А каких вы, приблудные, будете годков? – продолжает допрос Жекин дядька. – Это я к тому: можно ли вам наливать, или конфетами обойдётесь?
– Конфетами не откупишься! – за всех отвечает Жека.
– Ну, раз так, садитесь к столу! Только загодя нужно знать моё правило: пока не будет всё съедено и выпито, с места никто не встаёт!
Павел Николаевич наливает всем по гранёной стопке. Не пьёт у нас одна Людка.
– Я не буду, – отодвигая от себя стопку, – говорит она. – Мне нельзя.
– Опаньки! Уже «нельзя»?! – глядя на Бармалея, ревёт Жека.
– У меня гены плохие, – мудрёными словами поясняет Людка.
– Какие ещё Гены?! Бармалей, ты куда смотришь?! – не унимается Жека.
– Гены плохие, а Бармалей хороший? – смеюсь я.
– Бармалей хороший.
– Ну, слава богу, хоть с одним повезло! – После выпитой стопки Павел Николаевич достаёт из-под лавки гармонь.
– Праздник без музыки – пьянка, – назидательно говорит он и распахивает меха:
покачивая в такт сивым чубом, зычным голосом ведёт он свою песню.
Мы выпиваем и по второй, и по третьей, лихо расправляемся с холодцами и с гусем, а Павел Николаевич уже со слезами на глазах выводит свои куплеты:
Тут-то и приходит домой жена Павла Николаевича – наша школьная учительница Евдокия Александровна. По праздникам она всегда ездит навещать своих престарелых родителей, поэтому возвращается поздно, ночным поездом. Охнув, она всплёскивает руками:
– Это что ещё такое?! – хорошо поставленным учительским тоном, спрашивает мужа. – С детьми пьёшь?..
– Это где ж ты детей увидала? – откладывая гармонь, оправдывается Павел Николаевич. – Ты только глянь на эти бандитские рожи! Не дай бог с такими «детьми» повстречаться в проулке в неясное время суток…
Евдокия Александровна внимательно всматривается в наши до неузнаваемости загримированные лица, пытается выявить своих учеников. Опознаёт лишь Людку Зынченко, которая по беспечности сняла свою козью маску.
– Люда, ты же хорошая девочка… – начинает она подыскивать правильные слова.
– А мы не пьём, Евдокия Александровна, – говорит Людка и, поднявшись, смело дышит в лицо учительнице.
Та теряется и, озирая стол, останавливается взглядом на опустевшем графине.
– И это всё что же, он сам выпил? – невесть кому задаёт она свой вопрос.
– Может, и сам, может, и помогал кто, – басит Бармалей. – Кто знает, сколько тут до нас побывало…
– А сколько мы тут баб захватили!.. – хватается за голову Кудин.
– Так что, Евдокия Александровна, вы поосторожней-то отлучайтесь, – советует Кубане́ц.
– А это кто? – вытянув руку, спрашивает Евдокия Александровна.
– Это Бармалей… – тихо пропищала Людка.
– О господи… Бармалей… Людочка, ты среди ночи в такой компании…
– Он хороший, Евдокия Александровна… Скажи, Бармалей.
Бармалей рычит что-то несуразное и согласно кивает своей гривой.
Один Жека молчит; тётя по голосу его враз опознает. Нахлобучив на глаза шапку, он с деланно обиженным видом первый правится к выходу.
Наконец мы вырываемся от Павла Николаевича на морозный воздух. Верхний хутор пройден, пора возвращаться домой.
– А теперь мы идём к Бандере! – после выпитого торжественно объявлял Носач.
И мы, уже неровной походкой, идём к высокому дому с мансардой, обнесённому высоким сплошным забором, где проживает председатель местного колхоза Блажей. Блажея много лет назад прислали на его должность с Западной Украины, а для Носача каждый выходец с этого края обязательно был «Бандерой».
Долго стучим в огромные зелёные ворота. Наконец в окнах зажигается свет, и на крыльцо выходит Блажей.
– Хто тут?! – кричит в темноту.
– Колядовальщики! – отвечаем из-за ворот.
– Чего треба?
– Вот же хрен моржовый, недопонимает, «чего треба», – ворчит Жека.
– Колядовать пришли! – громко кричит Носач.
– Идить геть, а то я вам щас наколядую… – грозится Блажей.
Мы давно готовы к такому сценарию.
– Кто не даст хлеба – уведём деда! – дружно орём мы. – Кто не даст ветчины – тем расколем чугуны!
– Я вам щас «расколю»! – Олэна, дай-ко мою рушницу! Вот ввалю вам в срацю сили, до травня ни отмочите…
Ещё какое-то время, вспоминая самые страшные колядки-пожелания, кричим их Блажею:
Наконец Носач, прижимая палец к губам, даёт команду молчать, и мы тихонько уходим в соседний заброшенный двор, прячемся за плетнём. Не спеша возвращаться в дом, Блажей, похрустывая снегом, бродит по своему двору, проверяет запоры. Через время калитка отворяется. Высунув наружу голову, он осматривает опустевшую улицу.
– У-у, козаки проклятущи… – ворчит он и, закрыв на засовы калитку, уходит в дом.
Мы, дождавшись, когда в окнах его погаснет свет, тихонько возвращаемся. Подсунув под ворота длинные, взятые из «костра» жерди, поднатужившись, снимаем их с петель.
– Понесём в Нижний хутор, поставим бабке Махоре, – командует Носач.
Лишь к утру, справив всё задуманное, идём к Жеке. Там, в тёплой кухнянке, при свете керосиновой лампы, раскладываем всю свою добычу и, разделив поровну, только сейчас расходимся по домам.
На Старый Новый год, тем же составом и тем же маршрутом ходим посевать. Здесь нам хватает одной лишь колядки, которую напела Натахина мамка – тётка Васятка. Эту колядку мы разбивали по ролям, и выходило очень убедительно.