Александр Мовчан – Анклав 84 (страница 9)
Запах изменился резко, как меняется картина за поворотом коридора. Питательный раствор — железистая, сладковатая вонь нитратов аммония, растворённых в воде. Перегретые насосы — лёгкий термический привкус, как от горячего утюга на мокрой ткани. И хлорофилл — густой, травяной, почти осязаемый, настолько насыщенный, что казалось, его можно было зачерпнуть ладонью из воздуха, как зачёрпывают воду из ручья.
Влажность возросла — семьдесят, семьдесят пять процентов. Она конденсировалась на холодных поверхностях труб, собираясь в капли, стекавшие по металлу тонкими дорожками и падавшие на пол с тихим, ритмичным
Свет сменился. Белый уступил место монохромному свечению — синему и красному, расположенному строгими рядами под потолком, как строки двоичного кода. Фотосинтетически активная радиация: синий на четыреста пятьдесят нанометров — для вегетативного роста, для листьев и стеблей; красный на шестьсот шестьдесят — для цветения и плодоношения. Человеческий глаз, попав в это освещение, терял ориентиры: цвета искажались, лица приобретали мертвенный фиолетовый оттенок, руки казались синюшными, как у утопленника.
Один из гидропонщиков склонился над грядкой — кассетой из нержавеющей стали, заполненной минеральной ватой, пропитанной раствором аммонийной селитры. Резиновые сапоги, секатор, лопатка. Руки в перчатках — тонких, латексных, многократно залатанных, потому что новые перчатки были роскошью, а тактильный контакт с раствором вызывал дерматит. Лицо — сосредоточенное, опущенное вниз, к растениям, которые он знал лучше, чем собственное тело. Каждый куст. Каждый лист. Каждое пожелтение, каждое пятнышко, каждый изгиб стебля — всё читалось, как врач читает симптомы. Хлороз — дефицит железа. Некроз — избыток аммиака. Курчавость — недостаток калия. Язык растений, которому учили с трёх лет, — раньше, чем языку людей.
Люди, проводившие здесь по восемь часов каждый цикл, выглядели нездорово даже по меркам бункера: кожа — бледная до прозрачности, с синеватым отливом, словно пигмент вымывался монохромным светом, как краска вымывается из ткани кислотой. Под глазами — фиолетовые тени, но не от усталости, а от спектра: кровеносные сосуды просвечивали под тонкой кожей, и в красно-синем свете они казались чернильными росчерками на пергаменте.
Гидропонщики были призраками. Призраки, возделывающие призрачные поля в подземном аду, освещённом светом, которого не существует в природе. Они выращивали жизнь в месте, где жизни не должно было быть. И каждый килограмм картофеля, поднятый ими наверх, в столовую, на алюминиевые миски, — был маленькой победой. Маленькой, бессмысленной, повторяющейся победой, которая не приближала ни к чему, кроме следующего цикла. И следующего. И следующего.
Место преступления было здесь. За поворотом, в проходе между двумя рядами ламп. Именно здесь, в этом узком, тесном пространстве обнаружили номер восемьдесят — лежащим без чувств, с пробитым затылком.
Их встретил номер тридцать один, охранявший место преступления от лишних глаз. Александр остановился. Анна — рядом, на полшага позади.
— Прибыли, — сказал он тихо, без интонации. — Номер двадцать восемь, приступим к осмотру.
Глава 3. О чём рассказывают стены
Номер тридцать один стоял неподвижно, ожидая своей смены.
Не то чтобы он замер, услышав шаги следователей, — он, по всей видимости, вообще не двигался последние восемь часов. Стоял, как стоят опоры в штреке: ноги расставлены чуть шире плеч, руки заложены за спину, подбородок — приподнят ровно настолько, чтобы взгляд охватывал оба конца коридора, не поворачивая головы. Идеальная стойка, отработанная с четырёхлетнего возраста: тысячи приседаний, тысячи часов на ногах, тысячи тренировок перед зеркалом, которого в Анклаве не было — его заменяла стальная пластина, отполированная до тусклого блеска, искажавшая отражение так, что человек в ней казался чуть шире и ниже, чем был на самом деле. Мало кто в Анклаве знал своего настоящего отражения. Может быть, это было к лучшему.
Охранник был крепок — одним из немногих, кто выглядел здесь так, словно тело его получало чуть больше, чем минимум: плечи — широкие, выступающие из комбинезона плотными валунами трапециевидных мышц, шея — короткая, бычья, с толстыми жилами, перекатывавшимися под кожей при малейшем повороте. Лицо — плоское, без выраженных скул, с тяжёлой нижней челюстью и носом, сломанным и сросшимся чуть набок, — следы учебных спаррингов, которые проводились раз в двадцать циклов для поддержания физической формы. Глаза — маленькие, глубоко посаженные, с тем особенным выражением, которое Александр про себя называл «оптическим нулём»: зрачки, фиксирующие всё, не задерживаясь ни на чём. Не равнодушие — профессиональная расфокусировка. Охранник не смотрел на следователей. Он «регистрировал» их присутствие, как сейсмодатчик регистрирует колебание: без эмоций, без оценки, без вопросов. Данные. Факт. Зафиксировано.
На его левом запястье мерцал браслет с номером тридцать один. На поясе — кобура. Пустая. Кожа кобуры — потрескавшаяся, побелевшая по сгибам, но чистая: охранники ухаживали за своими кобурами так, как гидропонщики ухаживали за секаторами, — с ритуальной тщательностью, не имеющей отношения к функции. Оружие хранилось за шестью уровнями и двумя биометрическими замками, выдавалось по личному распоряжению номера пять, главы правопорядка, и только в исключительных случаях, список которых умещался на одной странице протокола. Кобура была пуста. Но она «была». И этого было достаточно.
— Номер двадцать семь и номер двадцать восемь, — произнёс охранник при их приближении. Голос — ровный, низкий, с лёгкой хрипотцой от многочасового молчания. Не приветствие. Идентификация. Процедура допуска к охраняемому объекту: назвать входящих по номеру, зафиксировать время прибытия. Время он фиксировал в голове — блокнота у него не было, блокноты были дефицитом, распределялись по приоритету, и охранникам они полагались лишь в исключительных случаях. Память заменяла бумагу. В Анклаве многие вещи заменяли друг друга.
Александр остановился в двух шагах от него — ровно на дистанции, которую протокол определял как «рабочую»: достаточно близко для негромкого разговора, достаточно далеко, чтобы не нарушать личное пространство — понятие, которое в бункере, где на каждого приходилось по десять квадратных метров жилой площади, было скорее теоретическим, чем практическим, но, тем не менее, соблюдалось.
— Номер тридцать один, — произнёс Александр. — Доложите обстановку за период дежурства.
Он задал вопрос так, как задают его люди, заранее знающие ответ, — но нуждающиеся в том, чтобы ответ был произнесён вслух. Зафиксирован. Став не мыслью, а фактом.
Охранник ответил немедленно, не меняя позы — только челюсть двигалась, словно кто-то нажимал кнопку воспроизведения на записывающем устройстве:
— Заступил на пост в начале цикла тридцать три тысячи девяносто восемь. Сменил номер тридцать четыре. Обстановка при передаче — без происшествий. За период дежурства — зафиксировано четырнадцать проходов. Семь — персонал гидропонных ферм, номера пятьдесят — пятьдесят три, направление — к рабочим секциям и обратно. Трое — инженеры водоснабжения, номера шестнадцать и восемнадцать, направление — техническая шахта «В-4». Четверо — младший медперсонал, номера шестьдесят один и шестьдесят два, направление — складская зона. Попыток несанкционированного доступа к месту преступления не зафиксировано. Посторонних предметов не обнаружено. Посторонних звуков не зафиксировано. Обстановка — штатная.
Четырнадцать проходов за полный цикл. Александр отметил это мысленно. Коридор четвёртого уровня не был магистральным — основные потоки людей шли по второму и третьему, где располагались жилые зоны, столовая, медблок. Четвёртый уровень — технический: гидропонные фермы, аквапонные бассейны, часть вентиляционных узлов, мастерская сварщиков. Сюда приходили по делу. Не гулять — в Анклаве не гуляли, — а работать. Четырнадцать проходов — нормальная цифра для рабочего цикла.
— Камеры? — спросил Александр, хотя и знал ответ.
— Ближайшая — на лестничном узле между третьим и четвёртым уровнями. Угол обзора не захватывает данный участок коридора. Следующая — у входа в аквапонную секцию. Данный участок находится вне зоны покрытия обеих камер.
Двадцать камер на шесть уровней. Двадцать зрачков на три тысячи квадратных метров лабиринта из бетона, стали и труб. Мёртвых зон — десятки. Этот коридор был одной из них: слепое пятно системы наблюдения, зажатое между двумя углами обзора, как щель между зубами, куда не достаёт щётка. Тот, кто выбрал это место, знал об этом. Или — интуитивно чувствовал, как чувствуют опасные зоны животные, не видевшие хищника, но знающие, где он может прятаться.
— Датчики движения?
— В коридорах четвёртого уровня отсутствуют. Установлены только на периметре — входные шлюзы, вентиляционные шахты, аварийные выходы. Внутренняя зона не оборудована.