Александр Митта – Киносценарии: Нечаянные радости. Светлый ветер. Потусторонние путешествия (страница 3)
Фридрих Горенштейн, Андрей Тарковский
СВЕТЛЫЙ ВЕТЕР
Часть первая
В небольшой келье спал монах. Была светлая лунная ночь, четкие тени тянулись по полу и стенам.
И вдруг раздался стук, но не в дверь, а в потолок кельи. Монах открыл глаза и услышал шум, словно ураган бушевал за окном и выло множество ветров, дующих в разных направлениях. В страхе монах закрыл лицо руками, но кто-то крепко взял его за запястье. Весь дрожа, он открыл глаза. Иисус стоял перед ним и держал его за руку. Монах прошептал что-то, но губы его шевелились без слов и голоса не было. В то же мгновенье ярко вспыхнула бесшумная молния и осветила келью. Монах упал навзничь...
За окном была тихая лунная ночь. Он поднялся и сел на кровати, опустив босые ноги. Долго не мог успокоиться. Потом встал, подошел к двери, налил из кувшина воды и выпил, не отрываясь, целую кружку.
Сразу за стеной монастыря была проросшая жесткой травой поляна, над которой высились седые оливы. Здесь было прохладно от протекающего неподалеку ручья, но дальше, к горизонту, тянулась высушенная, залитая солнцем равнина, окаймленная красноватыми горами.
Два человека лежали в траве. Один был худой, с жесткими чертами лица, второй, наоборот, упитан, и мягкость линий делала его почти добродушным. Худого звали Деккером. упитанного — Клафом.
— Вы что, спите? — окликнул худой, поднявшись на локте.
— Нет, — отозвался Клаф, не открывая глаз. — Так легче думать. Правда, если вопрос слишком труден, случается и задремать.
— Разве проблема судьбы человечества — трудный вопрос? — спросил Деккер, покусывая травинку. — Он достаточно проанализирован в Апокалипсисе.
— Мне кажется, вы чрезмерно увлеклись философией, — сказал Клаф. — Занятия ею неизбежно рождают пессимизм.
— Как раз наоборот. Пессимизм рождает философию. Какое сегодня число?.. До конца XIX века осталось 7 месяцев. Разве это недостаточный повод для пессимизма?..
— Fine de siecle! Здесь целая система! — улыбнулся Клаф. — Конец века!
— На днях я листал старые журналы, — сказал Деккер. — Всюду безумные надежды, необузданный оптимизм, бессмысленная вера в человека, в Бога, в общество, в науку... Наконец, и в науку... Вы не улыбайтесь... То, что я переменил пять университетов и вынужден был укрыться здесь, говорит лишь о том, что наука стала прочным и прибыльным делом, а ученый — уважаемым членом общества... Вот почему в науку повалила посредственность.
— Такой лаборатории, как здесь, вы не получите ни в одном университете, — сказал Клаф.
— Давайте-ка лучше займемся статистикой, это успокаивает нервы. Вы когда-нибудь думали о том, что дали науке все предшествующие века по сравнению с нашим? Начнем с нуля, с дикости... Употребление огня — раз, компас — два, паровая машина — три... Телескоп, барометр и термометр, книгопечатание, арабские цифры, основы электричества, порох, алфавит... Да — забыл — колесо...
— Законы тяготения, — подсказал Деккер.
— Законы Кеплера, — сказал Клаф.
— Дифференциальное исчисление, осмысление принципов кровообращения, доказательство конечности скорости света, развитие геометрии, — закончил Деккер.
— И всё, — сказал Клаф. — Вот великие открытия всех времен. А вот что дал один лишь XIX век — железные дороги, паровые суда, электрический телеграф, телефон, спички, газовое освещение, электрическое освещение, фотография, фонограф...
— Рентгеновские лучи, спектральный анализ, анестезирующие средства... — перебил Деккер.
— Закон сохранения энергии, прямое определение скорости света, опытное доказательство вращения Земли, открытие метеоритов и метеорическая теория, — продолжал Клаф.
— Открытие существования ледникового периода, установление эволюции организмов, теория клетки и эмбриология, действие лейкоцитов, — сказал Деккер.
— Соотношение 3:2, — сказал Клаф, — подтверждение исторического оптимизма статистикой.
— Да-да, — ухмыльнулся Деккер. — «Человечество, развиваясь, совершенствуется».
— Вы не согласны? — спросил Клаф.
— Мне ближе эмпирическое, а не умозрительное восприятие, поэтому я не верю проповедникам вообще... «Они потихоньку пьют вино, а вслух проповедуют воду...» Это Гейне.
— Среди них есть и искренние люди...
— Они-то и опаснее всех, — сказал Деккер. — Что может быть страшнее искренних заблуждений?
— Последнее время, — сказал Клаф, — у вас по ночам свет в окнах... Или вы спите при свечах?
— Ад, грех, откровение в духе св. Иоанна, всё это было изобретено ночью, в бессонницу... Но стоит лечь на землю, вытянуться, посмотреть в небо — и самое ужасное становится смешным, жизнь наша — вечной, а мир прочным... — Деккер лег навзничь, положив руки за голову, глянул в чистое синее небо и, вздохнув, улыбнулся...
О. Григориус исповедовал послушника. Исповедь эта была лишена ритуала и напоминала обыкновенную беседу старого человека с молодым, который во всем доверяет старшему. На чисто выбеленных стенах висело две гравюры Рафаэля, между ними — распятие. На маленьком столике лежала Библия в старом кожаном переплете. На подоконнике стояли горшки с цветами.
— Во время вечерней молитвы, — подавленно говорил послушник, — я чувствовал радость, какой давно уже не испытывал. А когда вышел во двор, мне опять стало страшно. Я знал, что не засну, и стал читать. Но я не находил утешения в Писании. Временами оно вызывало во мне даже раздражение. Тогда я почувствовал себя таким усталым, что отложил книгу и лег. Но уснуть не смог. Через некоторое время я услыхал над головой стук, потом начался шум, и я почувствовал, что дрожу. Кругом был такой шум, словно столкнулось много ветров, и тут кто-то взял мое левое запястье и так держал меня. Я посмотрел и узнал его. Это был Он. Иисус. Он говорил со мной, но о чем — не помню, и что дальше было, тоже не помню. Очнулся я сидящим на кровати. Меня трясло, я даже подумал, что заболел... И вспомнить ничего из этого, о чем Он говорил со мной, я так и не смог. Это было хуже всего.
— Филипп, — помолчав некоторое время, сказал о. Григориус, — ты мне веришь?
— Я люблю вас, отец, — ответил Филипп.
— Тогда слушай.
Старик подошел к полке, взял книгу, раскрыл ее и прочел описание одного из видений человека, о котором в ней рассказывалось.
— Это жизнеописание Беме. Ты брал у меня эту книгу? — спросил о. Григориус.
— Да.
— Всё, что ты мне сейчас рассказал, ты вычитал отсюда.
— Нет, — сказал Филипп.
— То, что ты мне рассказал — неправда,— твердо и резко сказал о. Григориус.
— Как неправда? — удивленно, но прямо Филипп посмотрел в глаза своему наставнику.
— Для обмана нет запретного. Господь создал жажду для алчных... Иди, я сделаю всё, чтобы помочь тебе, — он перекрестил Филиппа, а тот, наклонившись, поцеловал его руку.
О. Григориус и настоятель монастыря о. Мартин — широкоплечий, со скуластым крестьянским лицом — шли по тропе среди выгоревшей сухой травы. Был белый знойный полдень.
— Вы не огорчитесь, если этот разговор я начну здесь? — спросил настоятель. — Для этого я вас и позвал с собой, собственно.
— Я слушаю вас, — сказал о. Григориус.
— На ваш трактат и приложенное к нему послание получен ответ, — сказал настоятель. — Вас не одобряют, и вами недовольны.
— Моя судьба не беспокоит меня, — сказал о. Григориус. — Под угрозой святость христианства. Крест в глазах многих не без оснований превращается в символ стяжательства. Надо спасать веру, а вы спасаете свою власть... Церковь разлюбила человека... Надо полюбить его снова... Церковь не может существовать, потакая тем, кого Иисус изгнал из храма, превращенного торгашами в базар. Пусть в момент душевного разброда многие ищут успокоения в рационализме и науке... Мы же должны ждать, пока, устав и разочаровавшись, люди снова нас позовут. А они позовут. Я верю, ибо человек беззащитен.
— Значит, катакомбы? — с усмешкой спросил настоятель.
— Да, если потребуется, опять катакомбы, — с жаром воскликнул о. Григориус.
— Страх ваш понятен. Вы слишком долго жили затворником. Но как совместить с вашей честностью донос на меня о том, что я приютил в монастыре чуть ли не алхимиков и чернокнижников...
— Господи, как у вас злобой глаза сейчас сверкнули, — сказал настоятель. — Сейчас не XVI век... «Катакомбы»... Мы должны жить в том мире, какой существует.
— Сейчас мало кто верит тихо и кротко,— продолжал о. Григориус. — Даже собственные видения сейчас заимствуют из книг, и означают они не веру, а нервное состояние умов, материализм и гордыню... То же и в нашем монастыре... Унижение, солдатская муштра и дурная пища могут родить среди монахов мечты только гордые и злобные...
— Наш метод воспитания, — уже сухо и чуть ли не враждебно сказал настоятель, — включает воспитание воли, умение ограничить, обуздать себя, подавить мысль. Ибо вера — это чувство...
— Тот, кто боится Бога, может его возненавидеть. Костры инквизиции готовили нынешнее нашествие науки и рационализма.
— Подобные речи можно назвать и отступничеством, — сказал настоятель уже с угрозой. — А некоторых особо строптивых отступников предают отлучению... Я не уверен, правильно ли вы влияете на молодые умы. Ваш воспитанник Филипп...