Александр Митта – Киносценарии: Нечаянные радости. Светлый ветер. Потусторонние путешествия (страница 10)
— Я поднимаюсь в воздух, — мрачно сказал Филипп...
— Да... ты поднимаешься... Хотя постой... Не надо мыслить шаблонами. И в политике, и в дипломатии успех всегда приносят неожиданные решения... Допустим, всё наоборот... Ты не поднимаешься в воздух...
— То есть как?
— А так... Просто ты ходишь по земле...
— Ну... А дальше?
— Дальше — распространяются слухи, что ты умеешь летать...
— Какие слухи? Кто их распространяет?
— Я.
— Погоди. Тебя просто побьют или будут над тобой смеяться... Но если даже не побьют... Что из этого?.. Чего мы достигнем?
— Люди станут приходить к тебе, — сказал Самуэль...
— Зачем?
— Чтоб узнать твои мысли...
— Какие мысли?..
— О всеобщем добре, о...
— Не говори глупостей, — сказал Филипп...
— Да, тут ты прав, — согласился Самуэль. — То, что ты просто ходишь по земле, неверно... Надо летать... Как же иначе?.. Обладать такой сверхъестественной возможностью...
— Но ведь мы думали...
— Подожди, не перебивай меня, — огрызнулся Самуэль.
Оба замолчали. Стемнело. Филипп лег у костра, спасаясь от москитов. Самуэль же курил сигару, ходил и думал. Филипп не спал, но лежал неподвижно, притворяясь спящим. Самуэль же осторожно приблизился к нему, наклонился. Потом так же бесшумно отошел и скрылся в кустах.
Звезды поблекли, позеленел воздух. Где-то далеко прокричали петухи. Самуэль, нагруженный какими-то узлами, вошел в рощу, когда уже проснулись птицы. Трава была в густой росе. Филипп лежал у потухшего костра, забывшись в крепком предутреннем сне. Самуэль положил узлы на землю и тронул Филиппа за плечо.
— Я придумал, — радостным шепотом сообщил Самуэль, хотя вокруг никого не было и никто их не слышал.
— Что? — тоже зашептал Филипп спросонья.
— Я придумал, — повторил Самуэль, — надо явиться людям... Как изображено в литографии. Задрапироваться и явиться.
— Что это? Занавески... какие-то...
— Неважно, — сказал Самуэль, — на людей надо произвести впечатление, чтобы объединить их во имя добра... Ты явишься им... Поднимешься в воздух, я приду, рассею их страх и объясню всё, что надо. Они поверят мне перед лицом чуда, которое возможно только во сне или в видениях святых... Они поверят, ты вспашешь, а я буду сеять... Так мы и пойдем по миру, творя великое...
— Где ты взял это? — спросил Филипп.
— Ты всё еще сомневаешься в моем плане?..
— Нет, может быть, ты и прав... Во всяком случае, другого нет... Где ты взял эти занавески?.. Ты не...
— Как ты мог подумать?.. Я был дома. Возьми, поешь... Я тут кое-что принес...
О. Григориус снова шел по дороге. Это была мощенная камнем дорога, и вела она к низкому каменному забору, где перед воротами красовалась полосатая будка и стояли двое часовых... Из ворот выехали несколько вооруженных всадников. За забором был расположен колониальный военный пост.
О. Григориус подошел к воротам и остановился.
— Тебе чего? — спросил часовой. — Проходи.
О. Григориус продолжал стоять и смотреть.
— Он голоден, — сказал другой часовой. — Пусть идет к офицерской столовой. Там его накормят.
— Влетит нам, — сказал первый часовой.
— Проходи! — отозвался второй. — Вон к тому дому иди... Только по двору не шляйся...
Неподалеку от входа, у коновязей солдаты чистили лошадей. Увидев нищего странствующего монаха, они уставились на него с веселым любопытством.
О. Григориус сильно похудел за время странствий, глаза его воспалились, и одежда, порванная во многих местах, делала его похожим на обыкновенного нищего. Он подошел к дому, откуда пахло едой, и остановился. Спиной к нему, у окна сидел рыжеволосый офицер и курил сигару. Обернувшись, чтоб стряхнуть пепел, он увидел о. Григориуса и некоторое время с любопытством разглядывал его.
— Ты что, сбежал из монастыря? — спросил он.
— Нет, — сказал о. Григориус, — я сам ушел.
— А зачем же ты ушел? — спросил другой офицер, усатый и длинный. — Тебе там плохо было?
— Плохо, — сказал о. Григориус.
— Чем же плохо? — любопытствовал усатый. — Кормят там хорошо. Поят...
— Не хлебом единым жив человек, — сказал о. Григориус.
— Верно, — сказал усатый, — кроме хлеба нужны еще девки... С этим там туго...
Солдаты, собравшиеся вокруг о. Григориуса, заржали.
— Оставьте, — вдруг раздраженно сказал рыжеволосый усатому. Он пошел к столу, взял два куска хлеба, положил между ними ломоть мяса и, перегнувшись из окна, подал еду о. Григориусу. Тот поклонился.
— Чем же все-таки тебе в монастыре плохо было?.. Объясни...
— Неправда там, — сказал о. Григориус, — Бога там продали... В церкви Бога давно уж нет...
— Иди, старик, — сказал рыжеволосый, — да придержи язык... а то как бы под замок не посадили...
— А я не боюсь, — сказал о. Григориус, — чего мне бояться, если правда со мной?
— Какая правда с тобой? — спросил усатый.
— А такая, что вокруг нищета да труд до изнеможения... Народ угнетен деспотизмом, насилием, суевериями... А вы с ружьями и саблями находитесь здесь, чтобы защищать этот антихристианский порядок вещей... Да вы и сами знаете, что сюда принесли и что отсюда берете...
— Так вот ты кто! — сказал усатый. — Ты обыкновенный бунтовщик.
— Нет, — сказал о. Григориус, — бунт — то же насилие и кровь... Средство против насилия просто, настолько просто, что должно первым делом прийти в людские головы... Именно не участвовать в насилии, которое мы отрицаем... Если бы люди поняли, что добро, а не зло принесет им настоящую выгоду, если б угнетатели поняли, что насилие в конце концов принесет им беду, а угнетенные поняли, что злоба и ненависть принесут им так же беду... Если бы все поняли... Вот в чем трудность... Важно, чтоб поняли все.
— Понятно, — сказал усатый, — он сумасшедший... Я встречал подобных... Это из тех неопасных сумасшедших, которые проповедуют рай на земле... — он рассмеялся.
— Сумасшедший, сумасшедший, — раздраженно сказал рыжеволосый, — а хлеба пришел просить к нам, насильникам...
О. Григориус пристально посмотрел на рыжеволосого, встал на цыпочки, положил еду на подоконник и, повернувшись, пошел со двора. Солдаты расступились перед ним.
— Послушай, — крикнул рыжеволосой, — эй, монах... старик!.. Я же пошутил... Эй!.. — позвал он одного солдата, — возьми еду и догони его...
Солдат взял хлеб с мясом и догнал отца Григориуса за воротами.
— Возьми, старик, — сказал он, — чего обижаться...
— Не надо, — сказал о. Григориус...
— Куда ты без еды, — сказал солдат, — возьми...
— Ничего, — сказал о. Григориус, — мне бедные подадут... — и пошел не оборачиваясь.
Вскоре он вышел на обрывистый берег большого озера... Здесь было тихо, пустынно. Он лег ничком у берега и долго пил воду. Когда он поднимал голову, с лица его текла вода, а из глаз слезы.