Александр Мишарин – Карьера (страница 49)
— Приезжай. Пока я жив! Другого такого дома… У тебя не будет, — сказал старый Корсаков на прощание. — Дай я обниму тебя! Ванюша…
Он обнял Логинова и, не оглядываясь, пошел в дом. Сопровождавшая Логинова до калитки седая, полная, серьезная женщина на прощание также спокойно повторила: «Приезжайте, Иван Дмитриевич. Вам надо иметь… Такой дом».
Логинов неожиданно поцеловал ее плотную, еще сильную руку.
— Ему нужны вы. Он же не старик! — Она задумалась и тихо добавила: — Он — хранитель.
И действительно, после того вечера Логинову как-то незаметно, но явственно — хотя бы для самого себя! — стало легче жить.
«Ни много ни мало — «Легче жить?!»
Корсаков только слушал его. Но по тому, как он слушал, Логинов мог догадаться — когда старый Корсаков не одобряет его действия, мысли, решения. А для Ивана это был уже сигнал! Если так, надо было снова и снова возвращаться к вопросу. Раза два Логинов решительно менял свое мнение по трезвому, — после беседы со стариком, — размышлению. Каждый раз это было хорошо, умно, дальновидно.
«Я не могу тебе навязывать своего мнения, — сказал однажды Александр Кириллович, выйдя на минуту из своей обычной внимательной отчужденности. — В течение двух десятков лет я мог… И реально решал, как двигаться нашему обществу… Не один, конечно! Но и мой голос был тогда… Не из последних».
Он отодвинулся от стола, усмехнулся, хлопнул красивой, мускулистой рукой по колену.
«Примерно столько же лет… Я расплачивался — за свои решения! Не всем выпала такая честь. Мне — да!» — Он засмеялся. Как всегда коротко и громко.
— Так что я нахожусь в сложном положении. С одной стороны — у меня есть опыт решения вопросов… С другой стороны — вот они шишки… Которыми со мной расплатились!
Он снова стал серьезным, даже мрачным.
— Не хотелось бы… Повторять? — осторожно, серьезно спросил Логинов.
— Хотелось… — неожиданно горячо ответил старик. — Поздно!
— А мне — не поздно?
Логинов спросил это, надеясь услышать веселые, шутливые слова. В ответ было только молчание. И внимательный долгий взгляд.
Потом пили чай…
Уезжая от старика в тот раз, Логинов понял, что их соревнование, оказывается, продолжалось. Но теперь — не из-за женщины.
Конечно, Иван Дмитриевич давно понял, что старик услал его тогда в Верхне-Куровский райком не только для того, чтобы Логинов начал самостоятельную жизнь. Знал он даже, что Машенька проплакала всю ночь, узнав от мужа, что Ваня покидает их… Уж она-то, и душой и немалым своим горьким опытом, знала, что их расставание — тоже навсегда.
Когда это стало возможным, она написала Ивану Дмитриевичу длинное, вроде бы спокойное письмо со словами благодарности за помощь в трудные годы. Писала о сыне, о Кире… «Что он, слава богу, заканчивает институт. Что она рада тому, каким он вырос». Ни о чем не просила Ивана Дмитриевича, даже наоборот. Но в самом письме была какая-то тень окончания их отношений, отдача долгов. Прощания…
В «постскриптуме» она написала несколько слов, которые заставили Логинова закрыть глаза и сидеть несколько минут в горьком оцепенении.
«Милый Иван Дмитриевич, — писала она. — Ванюша… Извините, что перо само так написало ваше имя. Мне уже немало лет, и скоро конец всему, что было радостью и печалями моей жизни. Конец самой моей жизни. Я думаю об этом без особого страха или горечи. Мне в жизни много раз везло. В самые отчаянные минуты всегда находились люди, которые протягивали мне руку помощи. Мне кажется, что они были слишком великодушны ко мне, и я за всю свою жизнь так и не смогла отплатить им за все добро, что они сделали для меня. Так уж, наверно, я никогда не смогу в полной мере отблагодарить Александра Кирилловича, который спас меня буквально от голодной смерти, болезни, заброшенности. Вряд ли я смогла дать своему сыну столько тепла, понимания и простой ласки, которые он получил бы от любой другой матери. Просто, наверно, меня так воспитали. Среди таких людей я выросла. Вы тоже заслужили гораздо больше и получили бы все, если бы на моем месте была бы другая женщина. А я не смогла. Так, может быть, — надеюсь, молю, плачу! — сама ваша жизнь, хорошая душа ваша сможет воздать вам все то, что было не в моих слабых, неуверенных силах. Простите и прощайте, ваша… и т. д.».
— Иван Дмитриевич! — голос шофера вывел Логинова из оцепенения.
— Что?
Молодой помощник открыл дверь машины.
— Там какая-то дамочка врезалась в ворота. Может, вы пройдете прямо в дом? Пока мы с ней разберемся?
Логинов оперся о протянутую руку помощника и вышел на воздух. Закружилась голова от ночной, пронзительной свежести.
«Да! Так бы и задохнуться — от ночного воздуха! Да! Только очень немолодой человек… Может так подумать?!»
Шагах в десяти от него стояла чем-то раздраженная, красивая женщина. Наверно, владелица «Жигулей», знакомая хозяев дачи, к которым она так поздно приехала.
Лицо женщины показалось ему знакомым, и он машинально кивнул. Она попыталась двинуться к нему, но ее тут же закрыли фигуры его охранников.
Около калитки, как обычно, стояла невозмутимая, приветливая Февронья Савватеевна. Он, неожиданно для себя, взял ее под руку, и они молча пошли в дом. Старая женщина еле заметным движением, а может быть очень тихим, нерасслышанным словом, поблагодарила его. Ивану Дмитриевичу стало спокойно, уютно, тихо. Значит, он прав, что вернулся! Не зря не отпускали его весь вечер мысли о прошлом!
«Ах, какая глупость! Какая «дешевка» рискового, ярого карьериста!» — вспомнил он слова старого Корсакова, когда сам, не придавая значения, как о давнем курьезе, рассказал ему о выходке Нахабина с академиками…
Может быть, первый и единственный раз за все время их беседы Александр Кириллович взорвался.
— Я пригласил… одного человека? По делу… К вам? Это очень рассердит? Нашего…
Логинов не успел окончить фразу, как Февронья Савватеевна кивнула головой, словно знала о чем речь.
— Да, да… Галя, внучка, звонила. Они сегодня заедут.
— С кем заедут?
— С вашим… товарищем!
Логинов остановился посреди дорожки.
— Так… Это?
— Я предупредила Александра Кирилловича…
— А он?
— Я предупредила!
Пожилая женщина снова взяла его под руку, и он уже с каким-то другим, более сосредоточенным чувством пошел к дому.
16
«Наверно, помощник догадался позвонить домой?!»
Дочь с мужем были где-то на гастролях. Жена второй месяц лежала в Кунцевской больнице. Там у нее была своя компания. Она и не рвалась домой… В их доме издавна хозяйничала баба Шура, которую они привезли с собой еще из Сибири. Была она из староверок, тихая, неумолимо властная. Настоящая домоправительница. Спала всегда на кухне. Переселить ее оттуда было невозможно — это было ее владение, рабочее место, убежище.
Доставалось от бабы Шуры всем, даже Ивану Дмитриевичу.
Он знал, что и сейчас она ждет его.
Явись он хоть в пять утра, она, не слушая его протестов, поднимется, накроет стол. Сядет рядом. Помолчит. Требовательно и внимательно посмотрит на него…
Если останется довольна, что-то буркнет одобрительное. Иногда даже ткнет губами в его лысину. А если что не по ней — съязвит, съехидничает… Расскажет какую-нибудь историю, что приключилась с ней сегодня. «Знает, чем уколоть Логинова…»
Все истории были из тех, от которых опускались у него руки.
«Эх! Все наш бюрократизм! Хамство! Идиотизм!»
«Глас народа!» — называли бабу Шуру в семье. Да и сама она уже давно была частью этой, не слишком счастливой, обычной семьи.
Не только ему, хозяину, она выговаривала или одобряла. Также она поучала и награждала и Любаньку. Потом ее мужа…
И уж всегда — Галину Ермолаевну.
Жалела она логиновскую жену… Наверно, видела то, в чем они с женой не хотели признаваться — не любили друг друга.
Женился Иван Дмитриевич еще в Верхне-Куровске, наспех, сломя голову, словно мстя кому-то… А потом — пошло, потекло, день за днем. Год за годом… Да и времена были такие, что особенно не «погуляешь на стороне». Да, разве до этого было? В его молодые-то годы?!
Галина Ермолаевна так и осталась женщиной доброй, вялой, даже испуганной стремительным ростом мужа, своим новым положением. Вытащить ее на прием, в Кремль, в посольства — было архитрудно.
Как бы защищаясь от недовольства мужа, она все чаще прикидывалась больной, пока действительно не заболела. То ли от неприкаянности в своей же семье, то ли от ничегонеделания…
Логинов старался не вникать в это… Во всяком случае, когда он навещал ее в больнице — не часто! — то видел ее неожиданно посвежевшей, оживленной, полной рассказов о новых подругах, об их семейных делах, о нарядах, поездках, лекарствах, массажистках…
«Бедная душа, — как-то тихо сказала про нее баба Шура и, помолчав, добавила: — Твоей судьбы — грех!»
«Что значит? «Грех»? — спрашивал себя Иван Дмитриевич. — Я занят! С семи утра — до полуночи! Что? Дела не могла… Без меня! Себе найти?!»
Он раздражался на жену, на бабу Шуру, на шумную, безалаберную актерскую компанию дочери и зятя… С их «дешевой смелостью», бестолковостью, полным непониманием, чем живет страна!
Единственное отдохновение, чувство дома, возникало у него, когда они поздними вечерами сидели с бабой Шурой на кухне. Болели ноги, и он надевал толстые крестьянские носки. Пили особый, заваренный с травами, чай. Молчали, говорили, снова молчали.