Александр Мишарин – Карьера (страница 41)
«Время для кейфования прошло!» — тут же вспомнились ему слова Андриана…
— Твоя бабка… — начал он, еще не решив, что он хочет сказать, — ты ее помнишь?
— Помню, — еще отчужденно ответила Галя.
— Так вот… Твоя бабка… Моя мать. — Он не мог найти слова. — Она была — другой…
— Я знаю, — спокойно ответила дочь. — Но ведь… и время было другим?
— А ты, значит, подделываешься под время? — спросил Корсаков.
— Но ведь не прикажешь времени подделываться под нас? — она подняла на него серьезные глаза.
— Нет… Ты не понимаешь! — он покачал головой, поднимаясь с тахты. Он знал, что ему нельзя вот так просто уйти. Время — это и ты! И я! И нет абстрактного времени, которому мы должны поклоняться как идолу. Это старый разговор — или бороться, чтобы время стало лучше. Общество. Цивилизация. Весь мир. Или…
— Или совершенствовать себя? — подхватила она его слова. — И тогда общество станет лучше? Я знаю…
Кирилл почувствовал, что он не сказал ничего нового для дочери.
— Ну, уж никак не дело! Подстраиваться под общество — он злился теперь на самого себя. — Это так же глупо, как следовать любой моде. Бежать впереди любой моды! Впереди любого прогресса!
Она махнула рукой и встала. — «Не надо, папа».
Вот, так просто… Дочь ставила его на место.
— Только не говори… Что в жизни все гораздо сложнее! — опередила она его. — Я все это знаю.
— Что ты знаешь? — повысил голос Кирилл Александрович.
— Можно быть рабом системы. Можно быть рабом семьи. Но можно быть и рабом своих… Ну, скажем, убеждений. Раз и навсегда принятых для себя принципов. — Она попыталась улыбкой смягчить удар. — Но все-таки… Рабом! Чтобы не видеть… Что творится вокруг!
Раздался звонок в дверь.
На пороге стоял шофер, молодой румянощекий парень в синей дорогой нейлоновой куртке.
— Извините… Что опоздал!
Он сделал шаг в прихожую, с интересом взглянул на мрачную, растерянную Галю. Поздоровался. Глаза его быстро и с почти детским любопытством оглядывали квартиру.
— Я сейчас… — сказал Кирилл, уходя в кабинет за пиджаком.
— Не торопитесь, — с почти радостной предупредительностью крикнул ему вслед парнишка. — Обратно я вас вмиг домчу. Свою-то контору мне искать не надо!
Всю дорогу шофера не покидало приподнятое, бьющее через край, праздничное настроение.
— Хорошо живете! Классно! Как на картинке в журнале!
— Живем, — буркнул Корсаков.
— Я вчера ордер получил. На двухкомнатную. С тещей. Теперь везде смотрю, как люди живут… Теперь на вас курс буду держать! — улыбался парень и повторил с веселой завистью: — Классно!
— С флота? — спросил Кирилл Александрович.
— Ага, — согласился шофер, по-прежнему сияя. — Андриан Николаевич меня у комфлота увидел. «Как срочную закончишь, ко мне перебирайся», — говорит. Все — так и получилось… И квартира! И все один к одному!
Машина, лихо заложив вираж, встала, как вкопанная, перед высоким гранитным порталом.
— На проходной — вас встретят, — серьезно, строго предупредил Корсакова шофер. Он знал о Кирилле Александровиче гораздо больше, чем полагается знать шоферу.
— Где вы пропадаете?! — Манаков шел по своему просторному, строгому, пустынному кабинету навстречу Кириллу с протянутой для пожатия рукой. — Каждая минута, так сказать, дорога! А он, видите ли… Где-то шляется?
Он пожал руку Корсакову своей еще крепкой, мужицкой рукой. Кирилл Александрович заметил, что кожа на руке у него пергаментная, со старческой гречкой.
— Не понимаю! Так сказать, вас… Дорогой мой Кирилл Александрович! — Манаков повел Корсакова к своему столу, показал на кресло. Кивнул в сторону стоящего у окна молчаливого Карманова. — Вы же, так сказать… государственного ума человек!
Он помолчал. Сел в кресло за огромным столом. Хохотнул, уставился на Корсакова из-под тяжелых очков немигающими, выпуклыми, красивыми, как у филина, упрямыми глазами.
Снова хохотнул, покрутил головой. Снял трубку и сказал кому-то: «Как приедет Иван Дмитриевич… Ага? Хорошо!»
Он повернулся было к Карманову, который по-прежнему курил у окна, но тот явно не хотел присоединяться к разговору.
— Ну, ладно… — Манаков положил большие, мясистые руки на стол. Потрогал одну папку, другую. Он явно чего-то ждал…
Кирилл Александрович посмотрел на Карманова, но тот отвел глаза. Андриан, как обычно, был в дымчатых очках, и взгляд его был неуловим.
В поле зрения Кирилла попала довольно толстая папка. На верхнем углу была приклеена матерчатая полоса, на которой крупными, каллиграфическими буквами были выведены его фамилия и имя-отчество. Он, не осознавая почему похолодел. Перед Манаковым лежало его «Личное дело»!
Поймав его взгляд, Анатолий Петрович Манаков положил раскрытую пятерню на папку с матерчатой биркой вверху.
— Смотри! Какой глазастый! — усмехнулся Анатолий Петрович. — Сразу быка за рога… Так сказать? Ничего от него… Не спрячешь!
Он метнул в Кирилла Александровича свой дерзкий, молодой взгляд, но сдержался.
— Пора! Так сказать… Кончать с неясностями! Дорогой мой Кирилл Александрович! — Манаков выпрямился за столом. Его руки сжались в кулаки и плотно припечатались к зеленому сукну стола.
— Вы что хотите? Чтобы мы сегодня вечером нашим гостям брякнули — у вас…
— В Карсьене… — так же тихо и так же бесстрастно подсказал Карманов.
— Чтобы мы им брякнули… Что у вас в Карсьене! Атомное оружие готовится? А мы все… Так сказать! Прохлопали?! Договор о нераспространении подписываем? Обязательства на себя берем? — Его голос гремел по кабинету непроизвольно, словно независимо от своего хозяина. — Что мы, значит… Ушами здесь хлопаем? Мы вот с ним? А ты тут нашелся…
Он ткнул бледным, жестким пальцем в сторону Корсакова.
— Нашелся! «Радетель»! Открыл нам глаза… Я тебе такое тут устрою! За дезертирство! Хочешь партию… «Самого»? Вокруг пальца? Обвести?! Выслужиться! Руководитель страны — «слепой»! И мы — все! А он, значит — тоже! Один ты — зрячий?!
Манаков встал. Коротким, неожиданно сильным жестом отбросил тяжелое кресло и встал. Грохнул кулаком по столу.
— Ты мне не только партийный билет здесь выложишь! Я тебя… Туда, куда «Макар телят не гонял»!
Корсаков смотрел на него и, как ни странно, не чувствовал ни страха, ни гнева, ни растерянности.
Перед ним «громыхал» очень хитрый и что-то скрывающий от него человек.
Кирилл Александрович непроизвольно отметил, что у него на шее не выбриты жесткие, курчавящиеся, седые волосы… Что руки заросли такими же колючими полуседыми кустами… Что покраснели тяжелые, черные бородавки около носа на тяжелом одутловатом лице. Что Манаков Анатолий Петрович — очень больной человек!
Кирилл перевел взгляд на Карманова, но тот снова отвел глаза. Было ясно, что его роль была впереди.
— Я… арестован? — спокойно спросил Корсаков, поднимаясь с кресла.
Манаков опешил — не столько от вопроса, сколько от корсаковского спокойствия.
Он два раза шумно перевел дыхание… Потом снова, словно ослепнув, беспомощно посмотрел на племянника. Андриан сделал шаг к столу.
— Не говори глупостей, Кирилл. — Карманов положил руку на плечо Кирилла Александровича и настойчивым, сильным движением усадил его обратно в кресло. — Просто… Анатолий Петрович хотел выяснить… Твою позицию. Сегодняшнее отношение… к твоим же словам?!
Он кивнул на копию телеграммы.
— А разве я… Когда-нибудь менял ее? — поднял на него глаза Корсаков.
— Тем лучше, — словно не замечая его иронии, продолжал Карманов. — Если и не собираешься менять…
Он коротко посмотрел на Манакова, и тот, хоть и сидел, опустив голову, почувствовал его взгляд и кивнул несколько раз головой. Кивнул отрывисто, раздраженно, торопя события.
— Тогда пройди в другую комнату. И обстоятельно. Доказательно. Конкретно! С указанием источников… Опиши все, что тебе известно — по станции в Карсьене. «По заводу обогащения урана оружейной чистоты».
Карманов обошел столик и сел напротив Кирилла. Сосредоточенным, вроде бы даже ленивым движением снял очки, Кирилл снова, после долгих лет, увидел его маленькие синевато-стальные, как хорошее лезвие, глаза.
— А если… Я не буду? — прямо в эти глаза спросил Корсаков.