Александр Мишарин – Карьера (страница 32)
«В одном этом слове «плохо» было так много!»
— Не надо обманывать народ! — вдруг резко и отчетливо проговорил Сталин. Корсаков понял всю реальность, всю весомость угрозы.
«Боже мой, какая все ерунда! Все эти выборы на съезд?! Его, Корсакова, вроде бы безупречная партийная биография! …Когда-то так барин обещал выдрать на конюшне. За малейшую провинность. Только конюшни-то нынче другие!»
— Бледный… какой-то. Ты же молодой человек! Больше чем на пятнадцать лет моложе меня! Еще упадешь тут в обморок… Как какая-нибудь институтка!
— Я здоров!
— Надеюсь, — вдруг, откровенно недобро, сказал вождь. — Ты, кажется… женился? Или женишься?
Вопрос повис в воздухе.
Одно его неверное слово… Шаг назад… И Машеньки больше не будет! Навсегда! Не будет…
— Да! Женюсь, — как можно тверже сказал Корсаков.
— На такой… Нэпроверенной? С темной биографией… Жэнщине? — почти брезгливо начал Сталин. Но в этот момент он увидел, как расширились зрачки еле сдерживающего себя Корсакова. Сталин понял, что попал в самое слабое место. В самое беззащитное…
«Этот человек — любит? Значит, он не неуязвим! Как о нем говорили…»
— Хотя… — вдруг развел руками Сталин. — Вы же… В каком-то смысле… «Два сапога — пара?» Хорошо! Пусть и в нашем ЦК… Будет дворянская семья!
Он говорил это уже как какой-нибудь отец Лоренцо… Романтик!!! Добрый гений! Старый деревенский священник!
Он коротко хохотнул и, почти весело глядя на Александра Кирилловича, сказал:
— А вообще, я сам… Человэк — дворянской культуры! Только нэ говори этого… Никому!
Сталин потянулся к початой бутылке вина и снова разлил вино в два бокала.
— Много нэхорошего… Мне говорили о тебе! — по-прежнему улыбаясь, продолжал он с бокалом в руке. — Но я… Нэ поверил! Если у кого-то и осталось еще понятие о верности?.. О чести?! Так у кого же? Как не у таких… Как ты?!
Он чокнулся с Корсаковым.
Этот полуреальный, скачущий, какой-то мертвенно-белый разговор может дать… Подарить ему несколько лет жизни… Простой, деятельной… Живой жизни!
— Я хочу… Работать! — неожиданно, тихо и искренне, сказал Корсаков.
— Поедешь за Урал.
Сталин назвал крупный сибирский край.
— Я тэбе… Верю!
Он залпом осушил высокий, простого стекла, бокал вина.
…Как безутешно, как горько плакала Маша, когда он вернулся, счастливый…
«Как же он не мог понять тогда, почему она плачет?!»
Ведь его возродил к жизни Сам! Сам! Теперь ему, Корсакову, никто и ничто не страшен.
Но Маша от его захлебывающихся, нервно-счастливых слов только бросилась поперек широкой кровати, и, казалось, ничто на свете не могло остановить ее отчаянных, женских, прекрасных слез.
…Они уехали за Урал мужем и женой. Тогда признавался гражданский брак. Они обошлись без смущавшей обоих церемонии свадьбы.
Вечером, прощаясь с Подрезково, выпили шампанского. Больше всех, казалось, веселилась Женечка. Ей удалось устроиться сестрой-хозяйкой в санаторий научных работников. Ученые, старые и растерянные ученые, очень веселили Женечку. Она строила смешные планы — женит на себе восьмидесятилетнего академика и будет моложе его внуков…
Они пробыли в Сибири больше пяти лет. И все эти годы рядом с ними был веснушчатый, легкомысленный, напористый Ваня Логинов. Балагур, душа любой компании, преданный и почти влюбленный в свое начальство… Влюбленный в его жену, в их дом, в их книги, в манеру разговаривать… Влюбленный в ученые споры, для понимания которых у него иногда не хватало «грамотешки»… Верный адъютант, шофер, тактичный советник… Отчаянная голова!
Не сносить бы ему этой жестко-кудрявой, отчаянно-рыжей, толковой головы, если бы Корсаков вовремя не пресек всякие связи с ним, не отослал в дальний район… А на допросах через пять лет не отводил бы его фигуру в сторону, как случайную, незначительную… Почти смешную!
Может быть, благодаря этому и прошел Иван Дмитриевич те годы. Медленно, но верно поднимался, ступенька за ступенькой, в гору.
Когда Корсакова реабилитировали, он узнал от Маши, что через третьи руки, через троюродных сестер, через случайные оказии все годы его «небытия», время от времени, Иван досылал им деньги. И прекрасно знал, что, если бы обнаружилась его связь с семьей «врага народа», ему бы не сносить головы.
Ваня-Ванечка… Иван Дмитриевич! Сложная, памятливая, рисковая русская голова!
— Где же он?! Вроде бы машина приехала… — проговорил вслух Александр Кириллович. Он хотел было подняться, но какая-то старческая, естественная слабость снова парализовала его.
«В двух шагах от людей… а как будто за тысячу верст!»
За стеной… И стена-то эта не из камня, не из бревен. А в душе его — в немотной старости. В том, что они в жизни… А он уже, хоть и одной ногой, но вне ее.
Александр Кириллович понимал, что она… смерть ждет его уже очень скоро. Он думал об этом часто и по-разному… Но сейчас почему-то все представилось с особой ясностью. Представилась не процедура его похорон. Не черный квадратик в двух-трех газетах. Не поминки, слезы и венки!.. Не скорое и естественное забвение… А что-то другое!
Машенька перед смертью говорила: «А я представляю, как вы будете жить без меня. Как ни в чем не бывало. Так и должно быть!»
Сквозь слезы она все равно улыбалась. И жалела его.
«Его жалела — не себя!»
Он так не мог…
К себе у него тоже не было жалости. Было скорее недоумение… Невозможность охватить, понять ту последнюю, все заканчивающую и, может быть, все разрешающую секунду! Именно о ней он чаще всего думал… Он не верил ни во внезапно вспыхнувший свет… Ни в реальность другой жизни… Ни в райские кущи, ни в чистилище и ад…
Экзистенциалисты говорят, что в ту последнюю секунду открывается истина? Субстанция жизни?
Значит, он уже недалек от нее. Может, через год… А, может, через день? Или через четверть часа…
«Какой он, оказывается, счастливчик! Прошел всю эту бесконечную пустыню, переплыл сотни рек, покорил выси! И теперь на пороге…»
— Чего?! — ударил он кулаком по подлокотнику кресла. И уже тише спросил себя, спросил пытливее: — Чего-о??!
Как хорошо… Как по-детски радостно… Было бы действительно слиться с миром в какой-то новой истине. Со всем живущим и умершим! На это раньше в жизни не было ни сил, ни времени… А вот — действительно! — слиться всей душой! Всей плотью своей… И почувствовать, что ничего на свете нет более важного, чем эта нежность ко всему, что родило и забирает тебя к себе!
Как-то поздней ночью, когда не спалось, он включил транзистор. Долго слушал Баха. Мессу си минор… «Высокую Мессу». Уже начинало светать… Среди этих летящих голосов — женских, детских, мужественных, — в волнах этой вселенской печали, он вдруг почувствовал себя ребенком. На коленях у бога или у какого-то огромного усталого человека…
«Апостола Павла?»
Маленький, обнаженный, еще не стыдящийся своей наготы… Играет и гугукает… и хватается пухлыми еще своими ручонками за седую, теплую бороду…
…Светлый, немецкий, упругий голос — без страданий, будто в легком космическом холоде — вел свою партию все выше и выше. Александру Кирилловичу вдруг показалось… Что вот и оно! Вот! Он умирает… В великом покое!
Но тогда, вместо смерти, конца, он вдруг — неожиданно молодо — заснул… И уже в полусне подумал… Что мы, я, человек… это то же самое, что и квант… И волна и частица — одновременно! Как частица, мы распадаемся… А как волна — существуем вечно!
«Вечно!»
И сейчас воспоминание о той ночи помогло ему перевалить через тугой, глухой вал тоски. Снова стало ясно мыслям… Всегда верная ему воля освободилась от страха!
Только тело еще ныло… Каждый мускул… И было горько во рту… Словно какой-то остаточный, липкий яд… еще не ушел из тканей… Ему надо было на воздух! И быстрее… В беседку!
Там что-то ремонтировали? Может, нельзя?! — мелькнуло на периферии сознания… Но и это сейчас было неважно!
Корсаков еще раз вздохнул — для разбега. И двинулся к двери!
На кухне, за длинным полуосвещенным столом сидели и о чем-то вполголоса уютно разговаривали Феня и Иван Дмитриевич…
Логинов встал…
Александр Кириллович неверной походкой, не глядя на них, старался пересечь кухню. Его, как пьяного, шатало из стороны в сторону. Но лицо было замкнуто. Строго! Почти гневно…
Февронья Савватеевна успела накинуть ему на плечи плащ и слегка придерживала за плечи.
Корсаков хотел было отстраниться, но почувствовал, что его поддерживают уже мужские руки.
— Да, да! Ваня! Пойдем… Подышим воздухом… — с трудом выговорил он и, схватившись за притолоку двери, оглянулся. Рядом с его глазами было немолодое, прищуренное от близорукости, крупное лицо усталого седого человека.