Александр Миронов – Зов тальянки. Сборник рассказов на военную тему (страница 2)
– Может, мамаша. Может. И пять, и десять…
– И в живых остаться?
– Всякое может быть… – пожал он плечами, глядя в окно – во дворе у черёмухи стояла невеста. Он вздохнул и добавил: – На войне чего только не может быть…
– Вот и на нашего пришло пять похоронок, – сказала хозяйка, вытирая концом платка глаза.
– Пять! – удивился Иван. – Как пять? Откуда?..
– Оттуда. Почитай, кажный год по одной. Не веришь? Нá, посмотри, – хозяйка прошла к углу, к божнице, достала из-за Господнего образка листочки. Подала их гостю.
Иван разложил извещения перед собой на столе. Стал просматривать.
Потом отклонился к стене и прикрыл глаза. Дышал взволнованно, но сдержанно.
– Как, убедился? – спросила хозяйка, собирая письма «счастья».
Иван ещё раз глубоко вздохнул, и произнёс:
– А других наград на него не было?
– Были, касатик. На орден Красной Звезды и две медальки За Отвагу. Там, – махнула на горницу, – в шкатулке лежат.
– Да уж… Не знал.
– Что не знал? – подняла глаза на гостя.
– Да это я так… про себя.
– А про тебя тут ничё не прописано, – сказала хозяйка с грустной иронией.
Помолчали.
В горнице плясали под "хромку". Гармонист фальшивил, то сбивался, то затягивал такт, а то и просто наигрывал на одних басах.
– Неважнецкий игрок, – заметил гость.
– А, Ромка, Ефима сынишка, играт. Не умет ладом. Сам-то Ефим не может, руки нет. – И с грустью добавила: – Наша-то "тальянка" сколькой уж год без хозяина скучат. А бывалыча… – Сверкнула влажными от нахлынувших воспоминаний глазами.
Вышел жених. Невысокого роста, но ладно скроенный крепыш. Недурён лицом. В костюме, в петлице которого сидела головка белой розы, едва начавшая распускаться. В хромовых сапогах.
– Мать, где Татьяна?
Хозяйка пожала плечами и ответила с усмешкой.
– Так скрали твою невесту. Плохо следишь.
– Это как, кто?
– Еслив ешо тут потолкёшься, так и вовсе не догонишь.
– Вот тет-то, фестиваль!
Жених выбежал в сенцы и, протопав чечёткой по ступенькам крылечка, быстрым шагом подошёл к Тане. Его рука попыталась приобнять за плечи невесту, но она отстраняется.
Гость отвернулся от окна. Сказал, усмехнувшись:
– Здорово вы его разыграли.
– Ай, жених… От невесты не на шаг не должон отходить. Ворковать да плясать перед ней. Вон, как Яша наш когда-то. Голубком перед Татьянушкой гурковал. За што и любит она его до сей поры. Забыть не могёт. Вот был касатик…
Гость уронил голову на руки и приглушённо не то простонал, не то тяжело вздохнул.
Старушка примолкла, глянув на гостя в удивлении.
– Чё с тобой, касатик? Ты не хворый?
Иван смахнул с глаз накатившуюся слезу.
– Нет, мамаша, от самогонки, видно, не пил давно, – и вдруг спросил: – Так говорите, мамаша, некому сыграть на "тальянке"?
– Нет, касатик, некому. Счас всё на трёхрядках наяривают, да на гитарах.
– А если я попрошу, дадите попробовать? – и, видя, как хозяйка, не то растерялась, не то засомневалась, добавил: – Когда-то, помнится, играл. Может, и сейчас не оплошаю. Может, и харч ваш оправдаю, повеселю компанию.
– Так пошто, касатик, нельзя? Попробуй.
Она с оглядкой на Ивана пошла в горницу и через минуту вернулась со сверкающей перламутром гармонью.
Гость принял её, нежно огладил бока. Глаза его заблестели. Осторожно расстегнул мехи и, надев ремень на плечо, пробежал по кнопочкам голосов узловатыми пальцами. Смежив веки, склонился ухом к инструменту. Гармонь растягивал медленно, чтобы только самому слышать поющие звуки.
Заслышав слабый перебор, тихую мелодию тальянки, из горницы стали заглядывать любопытные. И с интересом и ожиданием они посматривали на незнакомца, дивясь тому, что отыскался-таки человек, умеющий играть на некогда горячо любимой за весёлый нрав гармони, теперь забытой, оттеснённой трёхрядками и гитарами, а большей частью – по причине гибели на войне задорных игроков.
Пальцы плохо слушались. Чувствовалось, что человек давно не брал в руки гармони, не спешил, осваивал, привыкал к кнопочкам. Пожилая хозяйка стояла у русской печи, сложив руки на груди. С чувствительным ожиданием вслушивалась в нестройные звуки – мелодия будоражила память.
Потом послышались звуки задорной "Семёновны".
Тут выбежала из горницы бойкая на острые частушки бабёнка, гость по голосу узнал её, и потянула гармониста в горницу.
Плясали все. Пела и задорно отбивала каблуками Варвара – так звали песенницу. В паре с ней топал "громогласный" мужик, бухая сапогами. Пустой рукав военной гимнастёрки, выскочивший из-под ремня, мотался из стороны в сторону. И две медали шелестели на его груди.
Ромка, мальчик лет тринадцати, притих возле ожившей "тальянки" и с жадностью и завистью следил за пальцами гармониста. За ним сидел мальчик, русоволосый, голубоглазый. И похожий…
В горницу вошла Татьяна, и в растерянности или в предчувствии чего-то необычайного остановилась у косяка двери.
Как только "тальянка" стихла, Татьяна подалась вперёд, толкнула память на зов "тальянки", но гармонист отвернулся.
Варвара не дала поставить "музыку", присела перед гармонистом горлицей и, обняв гармонь, словно воркуя, стала приговаривать:
– Дядя Иван, милый, дорогой, поиграй, поиграй ещё. Так давно не плясали от души, не пели. Будь ласка, а?
Её хмельной бархатный говорок будто тронул сердце музыканта, и он согласился.
Уловив мелодию, Варвара запела первой:
Песня ещё не закончилась, когда Татьяна, приобняв "тальянку", присела перед гармонистом. Но тот вдруг встал, сдёрнул с плеча ремень и поставил гармонь на табурет, на котором сидел. Чуть заметно поклонился, попрощался с публикой и, сутулясь в неловкости за причинённое беспокойство, вышел из горницы.
Старушка, вытирая передником глаза, норовила остановить гостя. Старалась перехватить его взгляд, чем-либо услужить, лишь бы услышать от него ещё хоть одно-единственное слово. Ей казалось, что прежде она недопоняла, не уловила чего-то такого, что помогло бы ей разгадать этого человека.
Татьяна вышла на кухню. Сквозь туманную зыбь следила за незнакомцем, припав грудью к углу печи. В голове всё ещё плыла мелодия песни и родные наигрыши к ней, как позывные из другого мира. И суета матери, и поспешность гостя – как наваждение, как сон. И нет сил вмешаться, остановить путника. Оторопь и тревожное чувство чего-то неуловимого, но до боли окатившее сердце, отняли их.
Незнакомец вышел из дому. Опираясь на палку, торопливо прохромал через двор и скрылся за воротами.
Мать невесты растерянно оглянулась, удивлёнными глазами обвела гостей, сгрудившихся у дверей горницы и на кухне, остановила недоуменный взгляд на дочери, как бы спрашивала: что это было и кто это был?..
Татьяна стояла, не замечая ни жениха, пытающегося отвлечь её, ни гостей. Она смотрела в окно на удаляющуюся сутулую фигуру. А в голове звучали памятные переливы гармони, такие, какие умел делать только ОН.
– Таня! – вдруг вскрикнула мать. – Татьяна?!.