Александр Миронов – В Тихом Омуте. Книга Первая (страница 5)
– Только что остановили.
– Вот и пошли кого-нибудь из него.
– А завтра как? Не, ну Михалыч, это ж грабёж!
– Слушай, Филиппов, ещё слово скажешь, я тебя знаешь, куда направлю?
– Догадываюсь...
– Вот-вот, к нему на собеседование, на осознание насущного момента. Партия сказала, Родион Саныч ответил – есть! Если никого не найдёшь, поедешь сам. Понял?
Разговор уже приобретал серьёзный оборот, и последние слова надо понимать, как приказ. Тут уж не о производстве должна душа болеть, а о колхозе. И Хлопотушкин его выразил жёстко. Сельхоз работы генеральный директор держал под своим непосредственным контролем. Не увильнёшь.
– Понял, Виктор Михайлович. Сейчас подумаю.
– Ну, думай. Чтоб завтра к восьми ноль-ноль человек был на площади перед Поссоветом. Там найдёт Холодцова и пускай вливается в его бригаду. С собой пусть не забудет "тормозок", а то голодным останется, и ведро.
– Понял.
– Я бы так не настаивал и сам ни за что не отдал бы человека, но заболела Валентина Козловская. Сердце прихватило. Подгузин звонит, говорит: с твоёго цеха, вот и ищи замену. Так что выручай. Пусть кто-то из твоей смены постоит за честь цеха, – мрачно пошутил Хлопотушкин и отключился.
– Понял... – произнёс Филипп и передал трубку Нине.
– Что, в колхоз? – спросила она, кладя её на аппарат.
Мастер вскинул на неё взгляд. Спросил:
– Поедешь?
– Да хоть счаззз!
Он дёрнул в усмешке головой.
– Ты, как пожарная машина – на любой пожар готова.
– А почему бы нет. Вольный воздух, погода, как на Черноморском курорте... Перебирай картошечку в буртах, сортируй, нарезай её... милое дело. Мечта. Может там, какого колхозничка на часок найду...
Филипп опять усмехнулся.
– Не-ет. Ты мне тут нужна. Печь без тебя скучать будет, я.
– Ну, раз так, я остаюсь. Мне без тебя тоже скучно будет.
– Тогда после работы, сходишь к Маше домой и передашь ей распоряжение начальника цеха. В бригаду Холодца. И чтоб с собой прихватила что-нибудь покушать. Кормёжка там за свой счёт.
– А почему я? – с деланным удивлением спросила Нина.
– А кто? Я?
– А почему бы нет? По горячим-то следам, пока муженька дома нет, и заглянул бы.
Филипп, глядя продолжительно на женщину, покачал головой.
– Э, нет. Зачем рисковать и девушку в неловкость вводить? Мы ж с понятием, – подмигнул собеседнице.
– Ладно, схожу, – пообещала Нина, и спросила: – Что мне за это будет?..
Филипп, закинув руки за голову, потянулся. Позевнул с ленцой.
– А что будет? Плата одна: у вас со мной – у меня с вами. Пошли.
И, выходя из пультовой, сказал ей:
– Когда будешь убираться у печи, уберись в той комнате. А то как-то неуютно в ней с дамой встречаться.
– Ага, счаззз... У тебя теперь есть, кому там прибираться.
– Её не будет и неизвестно сколько. Неужто тебе самой-то непротивно?
– Ланна, уговорил. Ох, умеешь ты нашего брата уговаривать.
Он поправил:
– Сестёр, – и направился к уличному выходу. Она к печному.
Так было безопаснее и менее подозрительно. Вышли порознь, и сбежались за глазами. Тем более в цехе никого, кроме Палыча, да и тот стучал кувалдочкой где-то в приямке, проверяя пустоту трубопроводов. Опорожнились ли они после остановки цеха?..
5
Маша с работы не шла – бежала. Казалось, её ноги уносили не от грязи и от цеховой и заводской пыли, а от скверны. На территории ДСЗ после дождей даже грязь непролазная безобиднее, поскольку в ней измазывались лишь ноги, и даже не они сами, а обувь, резиновые сапожки. Каким бы слоем она не налипала и как бы глубоко она не засасывала, её тут же смоешь при входе в цех под той же лестницей мрачного коридора, под краном с водой. А пыль, какой бы въедливой и удушливой не была, она стряхивалась, откашливалась. Тут же всё тело, казалось, измазано, оплёвано, поругано. Словно на него накинули вторую кожу в коростах с трупными язвами.
Тело хоть и не чесалось, но его хотелось мыть и мыть, с мылом, с мочалкой, и хоть с порошком. В душевой она уже проделала это, и тщательно. Но та процедура помогла лишь на какие-то минуты. Стоило выйти из душевой, Машу вновь охватывало состояние омерзения. Словно в воздухе витали неосязаемые пылинки и подтравливали сознание. Казалось, вокруг неё создалась обволакивающая плотная аура, и она преследовала, удушала, угнетала. Маше хотелось бежать из этого цеха, завода. Вынырнуть как можно скорее из этой удушающей атмосферы. Но куда убежишь от самой себя? От стыда и унижения? Этого не даст сознание, память...
Она едва успела на служебный автобус. И это к лучшему. Не пришлось болтать с работницами, перетирать чьи-то косточки, когда свои, кажутся, обнажёнными и торчат сквозь одежду. И было не до смеха, не до разговоров. Было вообще не до чего, ни до самой жизни. Если бы не дочь, она бы, наверное, умерла, оставшись в той комнатке одна.
Филипп, проявляя приливы нежности, чувственности, целуя её, на прощание сказал:
– Приводи себя в порядок и чеши домой. В пультовую не заходи.
Она осталась одна, среди старых фуфаек на широкой лавке. Среди всей этой мерзости запустения. Среди разбросанных березовых прутьев от мётел на полу. Их привозят в цех для уборки помещения и территории, складируют здесь.
Кроме спавшего в ней жара возбуждения, наступил такой прилив презрения к себе, что, казалось, из такой грязной ямы есть лишь один выход – нырнуть в бункер головой и лететь вместе с отсевом в мельницу под била на измол. Никто не найдёт, и никто не узнает, где она и о тех чувствах, какие переживает её душа и поруганное тело.
И она, охваченная тем чувством, была готова на этот шаг. Но в ней толкнулась... любовь к маленькому существу, толкнулась смехом. Почему-то дочка именно смехом, заливистым, звонким предстала перед ней. И он отозвался в душе малиновым звоном, как поётся в песне. Он и удержал, приклеил к лавке.
Среди сумбура и хаоса мыслей и чувств одна лишь мысль теперь ею владела – бежать! Бежать из этого кошмара.
Этот порыв и двигал. Но слишком след явственный, слишком вязкий. Не-ет, больше она в цех ни ногой…
Автобус был, как всегда переполнен. Машу, когда она протискивалась в него, протолкнули почти в середину салона, где она нашла поручень спаренного сидения и ухватилась за него. Встала, глубоко с облегчением вздохнув. Но тут же ей захотелось от него отдалиться и ввернуться в толпу. У окна на спаренном сидение увидела свекровь! Та смотрела в окно и не заметила Машу.
И Маша тоже поспешила её не заметить. Откуда она? Ведь должна быть на работе, сама же Сашу предупредила, что не сможет с внучкой посидеть до прихода Маши, а тут сидит в автобусе и едет в посёлок. Тут такое пришлось пережить… а она сидит себе преспокойненько, в окошечко поглядывает. Ведь не иначе как к ним едет. Неужто нельзя было позвонить, сообщить! Ни ей, так Саше на работу…
В Маше волной поднялось возмущение, смешанное с обидой.
Отошла она от этого сидения и из-за внутреннего испуга. Побоялась, что Галина Васильевна может по её состоянию, узнать приключившееся с ней несчастье. Казалось, стыд и позор на ней отпечатаны и красной и белой краской. Её, то окатывало горячей волной, то бросало в холод. Поэтому постаралась быть подальше от свекрови, пытаясь затеряться в толпе.
6
Отношения с матерью Саши как-то сразу не заладились. Галина Васильевна работала на базе ОРСа старшим товароведом. Место работы и должность сильно подняло её над обывателями республики Татаркова, как называли остряки посёлок. Она вела весь товар базы, и, следовательно, любителей дефицитов.
Свекровь всегда одевалась хорошо и выглядела модно. Одевала и мужа, он работал на стройке прорабом, двух сыновей и дочку в вещи, которые не всегда были доступны даже в областном городе. За такими товарами в республику приезжали отовсюду. Конечно же, из тех, из нужных людей предприятию и личных приятелей, заранее предупреждённых о новинках и дефицитах. Невестка выпадала из зоны её заботы, но, однако же, не упускала случая бросить неодобрительный взгляд на её вид.
Маша, выйдя из автобуса, тут же нырнула в парковую зону и, скрываясь за рядом акации, тянувшейся вдоль улицы, и деревьев, создающие тень в парке, поспешила по аллейке параллельно с улицей Ленина. Ей хотелось быть первой дома, и выйти навстречу к бабушке, как ни в чём не бывало. Дескать, и без вашей помощи обходимся...
Всё так и получилось. Бабушку они встретили вдвоём с дочкой.
Галина Васильевна с внучкой была всегда ласкова, баловала её сладостями, игрушками. Но при этом с таким видом, как будто мамы девочки нет и бабушка с внучкой вдвоём. Она могла даже не отреагировать на вопросы невестки.
Саша, придя из армии, должен был жениться на подобранной ему девушке. Родители невесты тоже принадлежали к местной элите. Но дети не всегда могут достойно оценить заботу родителей, и, Саша, проявляя характер, уехал в Калугу, где устроился на "Турбинку". Возвращаться в Бауманский институт не захотел. Всё делал как будто бы им назло. И женился вскоре – по их представлениям – тоже им назло на первой подвернувшейся девушке. Молодые и на самом деле познакомились в общежитии, ранее не зная, и не ведая о существовании друг друга.
Маша полюбила мужа искренне, всем своим юношеским порывом, и была очень счастлива. Но возникла жилищная проблема. В городе от завода перспектива получения квартиры светила далёкой призрачной надеждой – дай-то Бог к пенсии. А в ближайшем недалёком – предстояло рождение ребёнка. И поэтому Саша решил возвращаться в Татарково. Там хоть через год-другой, но какое-то жильё получат – дома строятся интенсивно, и бывает, говорят, так, что жилплощадь выделяется даже больше положенной нормы на человека. И к тому же мама с папой, смирившись со своеволием дитя, обещали приютить у себя молодых и поспособствовать в получении временного жилья из обменного фонда.