Александр Мирлюнди – «Краткость и талант». Альманах-2019 (страница 3)

Растают как дым…

В тамбуре сейчас не покуришь. Оштрафуют. Она заперлась в туалете, щёлкнула зажигалкой. Поезд откликнулся похожим звуком и остановился. Черт, ну, почему так не везёт?! Придётся затушить после первой же затяжки – на станции дымок из форточки могут заметить. Нервов на эту проклятую поездку не напасёшься. А все из-за него! Ну вот, опять эти мысли…

Через три минуты над перроном проплыл голос диктора: «…Адлер-Москва отправляется с первого пути…» Вагон дёрнулся, колеса застучали. Вторую сигарету тоже не дали докурить толком – кто-то из пассажиров начал дёргать ручку. Настойчиво, а потом и вовсе истерично. Ах, да. Второй туалет ведь сломан. Ничего, подождут. Почему одной ей должно быть плохо?!

Лена прополоскала рот вышла, столкнувшись с противной старушонкой в цветастом халате. Судя по поджатым губам, та готовилась высказать миллион претензий, но к счастью, не дотерпела и метнулась внутрь. Хотя замком щёлкнула весьма осуждающе. Наплевать. Своих проблем хватает. Вот выцарапает глаза изменнику-мужу и всем его похотливым бабам, тогда успокоится. А пока впереди целая бессонная ночь, душная и липкая.

Щ-щ-щи-дыщ! Бесшумно не получилось. Дверь скользнула в сторону, открывая привычную картину: холст, масло, варёная курица… Толстяк храпит, его всепрощающая жена лежит с закрытыми глазами – или спит, или тихонько ест себя изнутри, за то, что в молодости связалась с гулякой и картежником. Но если одна часть композиции выражает отрицательные эмоции, значит, в другой половине должна быть надежда. Утешение. Гармония. Так, помнится, объясняла она школярам на уроках рисования. Но эти тупозавры все равно не понимали.

Ой, а сама-то? Надо же так распсиховаться на ровном месте. Подумаешь, муж изменяет. Зато деньги в дом, а не как вот этот храпун. Опять же, не пьёт. Почти. Уж во всяком случае, не запойный. Или вот, поезд. Да, жарко. Да, некомфортно. Но ведь рядом любимая Иришка, вот, что главное. Маленькое чудо, мамина радость. Завернулась в простыню с головой.

– Просыпайся, солнышко, – в голос возвращались тепло и ласка. – Мама любит тебя, Рыжик!

Застиранная бязь с казенными штампами сползла от нежного прикосновения. Лена резко выпрямилась и ударилась затылком о верхнюю полку. Боли не почувствовала, но темнота залила глаза. Отчаянно моргая, шарила руками под простыней и молилась: Господи, пожалуйста, пусть мне померещилось, или все это окажется сном! Умоляю! Заклинаю!!! Но пальцы нащупывали только застёжки рюкзака и свернутую в тугой валик подушку. А где же девочка?

Где моя девочка?!

Ужас выпрыгивает, словно чёртик из табакерки. Он всегда сиюминутный. Спазм скручивает горло, и ты не можешь дышать. Размахиваешь руками, глаза лезут из орбит. Чувствуешь, как пропускает удар, второй, а после и вовсе останавливается сердце. В эту секунду кажется, что тот, предыдущий вдох был последним.

А потом прорывается крик.

– Где она? – Лена выскочила из купе и метнулась к проводнице. – Где моя дочка?

– Почем мне знать, – напряженным голосом ответила мегера. – Ваша дочка, вы за ней и смотрите.

– А я видела, – откликнулась бабка, вышедшая из туалета. – Когда по нужде шла, мимо протиснулся этот рыжий, что деньги за шмотье собирал. Он девочку и унес.

– Что ты брешешь… – начала было проводница, но Лена оттолкнула ее в сторону и вцепилась в рукав цветастого халата.

– Говорите! Вы точно видели?

– Точно, я же не слепая, – горделиво вскинула голову старушонка.

– Да как бы он ее вынес из вагона, на глазах стольких свидетелей? – затараторила проводница. – Как сумел, чтоб никто не заметил? И почему девчонка не кричала?

– Мне почем знать? Может, спала? – пожала худыми плечами бабка и повернулась к Лене. – А только нес он ее в сумке, милка, это я тебе, чем хошь поклянусь.

Если бы ужас переродился в гнев, Лена немедленно побежала бы к начальнику поезда, потребовала остановиться, вызвать полицию, провести расследование и узнать, какое отношение к пропаже дочурки имеет эта мерзкая тетка в расстегнутом на груди кителе. Надо бы разобраться, с какой целью она зазывала Никитку в свое купе. Пообниматься или подсказать, как лучше похитить ребенка крупного чиновника ради выкупа…

Но ужас сменился паникой. Лена не могла думать рационально, в ее голову пульсировала одна мысль: похититель дочери сошел на предыдущей станции, с каждой минутой поезд уезжает все дальше. А что этот изверг намерен сделать с ее Иришкой…

Она дернула стоп-кран, распахнула дверь вагона и спрыгнула в бурьян, разросшийся под насыпью, как была – в шлепанцах, коротких шортах и топике, забыв про чемоданы, деньги, телефон и паспорт, оставшиеся в купе. Спотыкаясь и поскальзываясь, Лена бежала назад, не обращая внимания на окрики пассажиров и проводников других вагонов. Продиралась сквозь кусты, падала, разбивая колени в кровь, но не чувствовала боли. Продолжала бежать, бежать, бежать…

Полустанок возник неожиданно. Перрон из плохо пригнанных бетонных плит, крохотное здание с большой зеленой вывеской, на которой белыми буквами было выведено название «Молчановка». Лена вспомнила слова проводницы о деревне глухонемых, которые прибились друг к другу из разных мест. Подходящее название для такой общины.

Среди покосившихся сарайчиков возвышалась одинокая статуя балерины. Огромные, карикатурные окорока выпирали из-под гипсовой пачки. Гипсовая девушка чуть приседала на левую ногу и тянула правую в классическом эпольмане. Руки когда-то струились изящной волной, но теперь лишь ржавые арматуры торчали в разные стороны. Неизвестный шутник накрасил каменные губы суриком, а глаза зачернил дешевой краской, которая тут же потекла, оставляя дорожки на щеках. Издалека казалось, что танцовщица безутешно рыдает. Но те, кто подходил поближе, обычно вздрагивали, увидев лицо статуи, искаженное ненавистью.

Лена пробежала мимо и ворвалась на станцию. Касса закрыта. Кабинет начальника стоит нараспашку, но там пусто. Полиции нет. Вымерли они тут все, что ли?! В конце концов, она нашла сонного сторожа, который долго не понимал, чего от него хотят. Потом сообразил, закивал.

– А, ты ищешь кого? Подождать надобно. Вишь ты, аккурат после отправления адлерского все по домам разошлись. Ужинать, значит. Тут ещё часа два никаких поездов не будет, пусть отдохнут люди-то.

– Молчановка где? – перебила его Лена.

– Так вот, – сторож очертил рукой круг. – Прямо тут, значит, и Молчановка. Двести дворов, да ещё за рекой полста, пожалуй.

– А где мне найти глухонемых, которые по поездам торгуют?

– Никиткину банду? – оживился сторож. – Ясно, кого тебе надобно. Но это не здесь.

– А где?

– Тьфу ты, не понимаешь. Я ж тебе говорю – там, – старик махнул рукой за железнодорожную насыпь, где через поле вилась грунтовка с размытыми дождём обочинами. – За леском. Они давно в Старом Логе обосновались. Места там знатные, прежде овец разводили, да только разорился совхоз в девяностые-то. Молодёжь потихоньку уехала, старики как-то мигом поумирали. А потом вовсе беда случилась – река, значит, по весне разлилась и все затопила. Три года вода стояла, а потом схлынула. Ещё погодя стали там селиться глухонемые. Как они там появились, кто первый приехал – про то не скажу. А только лет десять, почитай, а то и двенадцать, они там гужуются. Чем занимаются? Да мы не спрашиваем. Приезжают они к станции на двух машинах – одна газель с кузовом, вторая иностранная какая-то, – выгрузят баулы и по поездам. Обычно пустые возвращаются, довольные. А сегодня смотрю – один тащит сумку, пригибается…

– Как отсюда доехать до этого… Лога?

– Дык как… Никак… Тут пешком по дороге километров восемь, но попуток не встретишь. Напрямки-то быстрее получится, но это тропинки знать надо, а то в чащу забредёшь. А тебе зачем туда, дочка?!

Последнее слово обожгло, как удар хлыста. Лена завыла и побежала, не слушая сбивчивого бормотания сторожа.

Часа два она бежала по дороге, вернее, сначала бежала, потом в боку закололо – не продохнуть. Но Лена из последних сил заставляла себя идти, ковылять, если надо – ползти, но добраться до похитителя и освободить свою дочь. Она не представляла, как сумеет одолеть высоченного Никитку и его банду, о которой говорил сторож на станции. Главное, найти гада, а потом уже действовать по обстоятельствам.

На окраине деревушки она увидела почтальона с большой сумкой на плече. Странно, кому охота писать бумажные письма в эпоху электронной почты? Хотя откуда тут взяться хоть чему-то электронному? Тут и интернета-то нет, наверное. Не проверишь, увы, телефон остался на столике в купе.

Лена крикнула вслед почтальону, но тот даже не оглянулся. Точно. Здесь же все глухонемые. На калитках нет звонков, потому что никто не услышит звонка. Она постучала в ворота ближайшего дома, хозяева не отозвались. Второй, третий, четвертый дом – ноль внимания. Когда она прибежала к магазинчику в центре деревни, он как раз закрывался. Выходит, уже девять вечера, на табличке значится, что магазин работает до девяти. Или продавщице просто захотелось уйти пораньше, кто проверит в этой глухомани? Лена стучала в стеклянную дверь, кричала и плакала, но продавщица только смерила ее подозрительным взглядом и покачала головой. «Завтра приходи» – прочитала по губам, а вернее, угадала ее слова Лена. Нет, нет, никакого завтра! Она схватила половинку кирпича, лежавшую на крылечке – ей подпирают дверь в жаркие дни, – замахнулась, чтобы бросить в витрину. Пусть разлетится на мелкие осколки, продавщица вызовет полицейских, а уж им-то она про похищение дочери и расскажет. Но выполнить задуманное Лена не успела. Голова закружилась, ноги подкосились, и утомленная женщина потеряла сознание.