Александр Мирер – Письмо главному редактору «Нового мира» С. П. Залыгину по поводу статьи В. Сербиненко о Стругацких (страница 4)

Оставим в стороне первую повесть Стругацких «Извне» и «Пикник на обочине»: в их анализе В. Сербиненко не пошел дальше туманных рассуждений о «мистически-оккультной атмосфере»; отсылки к книге «За миллиард лет до конца света» и к «Хромой судьбе», данные в этом разделе статьи, вообще не относятся к теме. Обратимся к анализу «Гадких лебедей», решительно доказательному, по замыслу критика.

Цитирую: «...В «Гадких лебедях» пришельцы откликнулись на мольбы вконец изуверившихся в собственных силах землян» — это первая фраза разбора.

И это же — домысел чистой воды, ибо в «Гадких лебедях» нет ни признака пришельцев, ни намека. Есть интеллигенты; в терминах В. Сербиненко я, возможно, назвал бы их рационалистами. Но насчет пришельцев не ошибется ни один читатель: человеческая сущность «мокрецов» много раз и с предельной ясностью подчеркнута в книге.

Подмена воистину шокирующая; цель ее очевидна — выстроить последовательность: интеллигенты — рационалисты — дьяволы. С другой стороны, добравшись до этого фокуса с текстом, я и предположил, что главная цель В. Сербиненко — опорочить Стругацких в глазах миллионов читателей «Нового мира».

Судите сами: «Гадкие лебеди» с 1966 по 1987 год были под абсолютным запретом. За чтение и хранение книги в издании одиозного «Посева» можно было поплатиться; читали ее единицы. В 1987 году ее дал рижский журнал «Даугава», небольшими кусками во многих номерах, тиражом около 35000 экземпляров.

Вопрос: какой процент читателей «Нового мира» мог прочесть роман? Делим тиражи один на другой и получаем два процента без учета того, что «Новый мир» наверняка проходит через большее число рук, чем «Даугава», и что основной тираж этого журнала оседает в Латвии. Еще вопрос: как обязан поступать добросовестный критик в подобном случае? Перед разгромом этики романа? Надеюсь, ответ ясен: дать короткий конспект содержания.

Разумеется, В. Сербиненко этого не станет делать. Он уделяет книге сотню строк, преисполненных экспрессии, не дающих даже приблизительной информации о содержании, но «сокрушающих», как только что было сказано, нравственное содержание книги.

«Этическому принадлежит существенный примат в содержании», «конституитивном моменте» произведения, писал М. М. Бахтин. В. Сербиненко манипулирует умами читателей, для которых содержание, то есть этика произведения — тайна за семью печатями. Так поступали известные нам критики, когда громили неизданного «Доктора Живаго». Там был нуль процентов риска, здесь — полтора-два, сойдет...

Попытаемся восполнить пробел. В «Гадких лебедях» переплетаются две темы. Одна аллегорическая: в некой стране люди высочайшего творческого накала становятся уродами, отвратительными на вид «мокрецами». Они меняются и внутренне, они не нуждаются в земных радостях, зато умирают, когда их лишают чтения. Их ненавидят и преследуют ура-патриоты и фашисты, их заключают в особом сеттльменте — но военно-промышленный комплекс эксплуатирует их творчество. Это тема трагедии интеллигенции, в разных аспектах соприкасающаяся с нашими реалиями. Достаточно вспомнить об институтах-«шарашках» Берии, о судьбах ученых, писателей, художников, подвергнутых остракизму. Как бы в напоминание о таком аспекте темы, Стругацкие поручили роль главного героя (и героя-наблюдателя) ссыльному писателю Баневу, имевшему неосторожность поссориться с «господином президентом». Последний очень похож на Хрущева, а сам Банев — на В. Высоцкого.

Параллельная — нет, все-таки основная тема — дети. Проклятая тема, уже века терзающая мыслящих людей: как сделать, чтобы дети были лучше нас? Как разорвать цепь, чтобы им не передавались наши заблуждения и наши пороки? Тема действительно утопическая, в любой серьезной утопии она присутствует; когда-то и Стругацкие дали свою модель разрешения — воспитание вне семьи. Но это именно в утопическом будущем, когда создастся корпус достойных воспитателей, а что делать сейчас, сегодня? Положиться на школу, которая должна растить этих будущих воспитателей? Но там тоже мы; Стругацкие демонстрируют это одним штрихом: директор гимназии распутничает вместе с господином бургомистром, и тот кричит ему: «Эй, гимназия, застегнуться забыл!» — в смысле застегнуть брюки.

Так что делать? Положиться на веру и церковь? Скоро 2000 лет от Рождества Христова — проклятый вопрос все снимается. Но ведь невыносимо, выйдите на улицу, послушайте, как и о чем говорят наши дети; спросите, что они читают — по большинству ничего они не читают... Нынешнее отечественное безбожие виновато? Перечитайте вопль Достоевского о детях или всего Чехова — под сенью сорока сороков писали... Проблема мировая, на улицах протестантско-католического и иудейского Нью-Йорка те же дети, что в Москве. Неужели мы должны ждать еще века?!

Стругацкие не социологи и не проповедники — художники.

Они не предлагают панацей, а ставят нас перед проблемой, которая мучит их — если судить по всему их творчеству — невыносимо. Они хотят, чтобы мы, читатели, осознали важность проблемы и начали что-то делать, начав со своих детей. Чтобы лучшие из нас меньше думали о радостях земных, оставили служение техническому прогрессу и пошли служить детям, как делает их герой космолетчик Жилин. Они не читают нам лекций, как поступил бы утопист, не произносят проповедей. Они «просто» соединяют обе темы: могущественные супер-интеллектуалы устраивают для детей отдельный мир, а сами умирают; ИХ назначение выполнено.

В застойный омут нашего воображения Стругацкие бросают взрывчатку — не идею, а образ: «мокрецы» уводят наших детей, дети идут за ними радостно, и они правы, ибо мы иного не заслужили... Они идут за теми, кто лучше нас, чище, умнее, образованней. И может быть, невозможная экстремальность такого образа заставит нас осознать отчаянность ситуации. Это же страшно бесчеловечно — но Боже мой, как скверна должна быть наша жизнь, чтобы умные и самоотверженные люди пошли на такое страшное свершение... «Они ушли потому, что вы им стали окончательно неприятны... Не хотят они вырасти пьяницами и развратниками, мелкими людишками, рабами, конформистами, не хотят, чтобы из них сделали преступников, не хотят ваших семей и вашего государства». Это говорит толпе несчастных родителей Голос; слушайте его, и у вас захолонет сердце. Это — главное, потом вы поймете, когда вернетесь из мира книги к своим детям.

И сделав все, чтобы мы поняли, Стругацкие дают нам еще один урок: полагайтесь только на себя, не ждите панацеи, ибо утопический выход бесчеловечен. Писатель Банев, «другое я» Стругацких, говорит детям: «Разрушить старый мир и на его костях построить новый — это очень старая идея. И ни разу пока она еще не привела к желаемым результатам. То самое, что в старом мире вызывает особенное желание беспощадно разрушать, особенно легко приспосабливается к процессу разрушения, к жестокости, беспощадности, ...становится хозяином в новом мире и, в конечном итоге, убивает смелых разрушителей... жестокостью жестокость не уничтожишь».

Об этом и не желает сообщать своим читателям В. Сербиненко. Неловко выйдет: объявляя свое кредо, он цитировал Вл. Соловьева: «...Тот, кто подчиняется «внешнему общественному идеалу» и берет на себя право «действовать и переделывать мир по-своему, такой человек, каковы бы ни были его внешняя судьба и дела, по самому существу есть убийца: он неизбежно будет насиловать и убивать других и сам неизбежно погибнет от насилия».

Повременим, однако, с комментариями. Банев, как и Стругацкие, не проповедник, а художник. Своей утопии у него нет, он даже не прогрессист: «Для меня прогресс — это движение к состоянию, когда не топчут и не убивают», говорит он. Поэтому он сочувствует всем людям, кроме ура-патриотов и фашистов. Он любопытен как негритенок — без этого он не был бы выдающимся писателем. Его вердикту недостает решительности на первый взгляд; он вообще кажется непоследовательным в поведении: помогает «мокрецам», которым не доверяет. На деле это понятно — его ведет творческая любознательность, чувство справедливости и, как он сам говорит, «ирония и жалость». Но в финале он решает твердо и окончательно. Пройдясь по новому миру, построенному «мокрецами» для детей, он думает: «...Все это прекрасно, но вот что, не забыть бы мне вернуться».

Этим кончается книга.

Напомню, как обошелся с этим сюжетом — с этикой Стругацких — критик. В его изложении «мокрецы» — не мыслящие и самоотверженные люди, ученые, а дьяволы. Они, эти «злые духи», реализуют «старую утопическую мечту о чистых, юных строителях “нового мира”» — которая, оказывается, «навязчиво преследовала» Стругацких. Путем таких эволюций трагическая проблема будущего, воплощенного в детях, рекомендуется читателям как дьявольское измышление, как «утопизм, в своих претензиях на будущее окончательно теряющий человеческие черты». Перечитайте этот неуклюжий период — какая отвратительная, сектантская злоба!..

Но в сторону эмоции. В. Сербиненко обманывает читателей еще и еще, изображая Банева легкомысленным дурачком, уверяя нас, что он (Банев, не критик) «путает зверя с мадонной», что жестокой сути происходящего он не видит — то есть «новый мир» никем в романе не опротестован. Таким вот образом критик дает себе право объявить — не совсем в лоб, плавным эллипсом — что Стругацкие взирают «на человечество как на досадную помеху, еще более равнодушно и зло, чем это могли бы сделать сами чужаки-пришельцы». Такая вот квинтэссенция оговора.