Александр Минченков – Золотая жила (страница 13)

– Хотелось бы, – кратко подтвердил Свиридов.

– Уж извиняйте, Степан Ильич, геолог вы знатный, а плотник никудышный, а посему прок от вас не шибко, сами справимся. И зимовье построим, обустроим и дров потребным числом заготовим, лесу строительного навалим в достатке. Так, мужики? – предложил Крапивин, воткнул топор в бревно, приготовленное к ошкуриванию – снятию коры.

– А чего, верно сказывает Петро. В самом деле, Степан Ильич, мы работяги, нам и труд понатужней на пуп. А ваш удел знамо каков, то всем в пользу обернётся, – добавил Парамонов.

– Так, так, воистину так, – поддакнул Федусов.

– Видал, что выложили, ай да советчики! – рассмеялся Свиридов. – Значит, увольняете меня, отстраняете? Кто ж тогда здесь меж нами старший, я или из вас кто? – продолжал смеяться Свиридов.

– Ведомо, кто начальник, и гадать не след, оно вы над нами поставлены, вам и решать, – смутился Парамонов (не лишнего ли наговорили, всё же из господ геолог и крови иной).

Свиридов сделался серьёзным, глянул на мужиков и сказал:

– Останусь всё же в подмогу вам, подмастерьем. – Одними губами ухмыльнулся. – А меж делом притоки Накатами разведаю. Надеюсь, какой-нибудь порадует. Есть в том надежда и покою не даёт.

На том и порешили.

Устья притоков Догалдын и Аканак выше стана и недалече – в двух-трёх верстах, ногами можно дорогу мерить. Сливают они свои воды в Накатами, один с левой стороны, другой – с правой. Свиридов через каждые два-три дня ходил до притоков, на себе нёс ружьё и туес с едой. Меж этими днями помогал натаскивать глину, месить её для печи и трубы, на перекрытие зимовья, колол дрова из напиленных мужиками чурок.

Не раз Парамонов при поддержке Крапивина и Федусова предлагал Свиридову свои услуги копать шурфы, извлекать породу для проб, но получал отказ, ссылаясь, чтобы не отвлекались, занимались строительством и заготовками.

Только в первый день Крапивин помог Свиридову унести лопату, кирку и промывочный лоток до места поиска золота, дабы не таскать инструменты каждый раз. Они оставались у берегов притоков, где геолог наметил поиски, приходил, извлекал пробы и тут же промывал, делал пометки в журнале.

Однажды Свиридов принёс глухаря. Мужики удивились столь крупной дичи.

– Во как! Степан Ильич, теперь стол поменяем, а то рыба да мясо дикое, а тут птица!

– Эх, была бы проволока, так и другое попробовали, – сожалел Парамонов.

– Чего другое? – удивился Федусов.

– Зайчатину. Петли бы на ушастых поставил.

– Чего не имеем, того нету, оно и так не голодные.

Каждый раз, когда Свиридов возвращался, мужики не могли понять его настроение, а спросить, находит ли он хотя бы значки, не решались. Так продолжалось с месяц.

Но однажды он пришёл и оживлённо выдал:

– Ну, мужики, ликуйте! Не подвела меня интуиция.

– Неуж обнаружили?..

– Неуж отыскали?..

– Ох и фартовый вы, Степан Ильич.

Понеслись восторженные голоса становых работяг.

– Отыскались, да не хуже застолблённых. Не хуже! – ликовал Свиридов. – Давайте-ка, ребятки, отвлечёмся, столбы заявочные установим, да не мешкать!

Кто же будет против, да тут и так понятно – не мешкать, спешить надобно огородить границы будущего горного отвода, это же дополнительный прибыток!

На рытьё ям, подготовку столбов, резку на них потребных данных, рубку визирных просек меж столбами силами четверых ушло около десяти дней. Уходили почти с рассветом, возвращались поздними часами. Благо не было в эти осенние дни дождей.

– Замечательно! Замечательно! – громко говорил Свиридов, любуясь и хлопая ладонью по одному из установленных столбов по завершении дела. – Вернётся Иван Фёдорович, ух, как удивится, обрисует отвод надлежащим образом, а там и заявку оформит.

– Куда более Сибиряков удивится, возрадуется, – заметил Парамонов.

– Прав ты, Кирилл, кто ж спорить станет, возрадуется. – И опять стал восторгаться находкой:

– Я знал, знал, в притоках Догалдына и Аканака должно быть золото! Оно и есть, да какое!..

Свиридов в эти минуты выглядел словно ребёнок, которому внезапно подарили что-то необычное и в то же время весьма желанное.

– А Новицкий тоже прибудет? – поинтересовался Парамонов.

– Не знаю, вряд ли. После такой находки, что застолблены, Сибиряков справит ему должность, думаю, знатную. В гору пойдёт Новицкий!

– Да-а, – протянул Федусов, – это так, воистину так.

Сентябрь, прохладно, но в зимовьях находиться не хочется – ещё назимуемся, а главное – нет ни одной мелкой кусачей твари – ни мошки, ни комаров, закончилось их время, – рассуждали становые.

За ужином сидели все четверо у костра, пили чай, говорили о том, что пережито с начала похода от Олёкминска до речки Бодайбо, о найденном золоте на Накатами, о предстоящей зиме, слава богу, врасплох не застанет. Натрудились все, теперь душа просила отдыха, он впереди – зима длинная.

Новую тему разговора завёл Парамонов:

– Вот вы, Степан Ильич, учёный…

– Да какой я учёный, просто рядовой геолог, – перебил, улыбаясь, Свиридов.

– Всё одно высокой грамоте обучены, начитаны. Так скажите, был ли Всемирный потоп али враки, сплетни? А ежели был потоп, как всё возвернулось?

– Сложный вопрос. – Свиридов улыбнулся (надо же в чём любопытство проявляет). Отхлебнул несколько глотков чаю из кружки и принялся пояснять: – В Библии ответ даётся. Не читали разве?

– Нет, на то грамоте не обучены, по бумаге-то пишем вкривь и вкось, спотыкаясь, какую следом букву выводить, а вы про книги.

– В шестисотый год жизни Ноя, а это человек без грехов, с наичестнейшей душой, за что весьма слыл любимым Богом, оный Ноя учил, мол, строй большой ковчег и чтоб на плаву способен был держаться крепко, непотопляемо. Посадишь на него своих домочадцев, дам тебе каждой твари по паре, имел в виду разных разнополых птиц и животных, их тоже погрузишь на ковчег, запасись пропитанием надолго и жди. А ждать долго не придётся, случится непредвиденное затопление окружающего мира, все грешники уйдут вне бытие, сметёт вода всё живое. Так Ной и поступил – сделал, как велел Господь. Открыл Бог небесные окна, и полил ливень ужасной силы, лил сорок суток непрестанно, затопила вода всю Землю, погибло всё, что росло, дышало и двигалось. Ноевский ковчег же оставался на плаву, цел и невредим. А ливень не смолкал сто пятьдесят суток, продолжая поднимать уровень воды и без того сверх меры. Вспомнил Бог о ковчеге и остановил проливные потоки. Когда вода спала, земля оголилась, ковчег осел на склоне горы, Ной и его семейство и все твари остались живы. После этого жизнь восстанавливалась по-новому – плодились, сызнова заполняя Землю.

– Неуж и вправду так? – встрял Крапивин.

– Вполне возможно, и была такая катастрофа. Тому косвенные подтверждения – в большинстве стран земного шара ходят мифы и легенды о грандиозном потоке.

– И всё же, истинная ли правда? – не отступал Крапивин.

Свиридов улыбнулся.

– Чего меня пытать. Учёные мира не могут найти ответа, бьются не одно столетие, а вразумительно сказать, где правда, а где ложь, не получается. Сопоставляя что-либо, самому многое непонятно.

Поднялся, выплеснул из кружки остатки чая с заваркой и объявил:

– На этом, мужики, всё, довольно разговоров, на покой пора, завтра вновь рано подниматься. А байки зимой будем сказывать.

Костёр догорал, и нет надобности поддерживать огонь, поисковиков ждали нары в зимовье и крепкий сон.

Месяц пролетел в заботах и ждали зиму.

И она пришла, пришла неожиданно. Октябрьской ночью выпал снег, днём он уже не растаял и не было предпосылок к его исчезновению. Сопки, покрытые снегом с полмесяца назад, ранним утром выглядели серо-голубыми, а днём ослепительно блестели на солнце, ели и сосны приняли на свои игольчатые лапы тоже снег, от тяжести ветки пригнулись, снежинки сверкали и перемигивались, словно изумруд. Панорама удивительно сказочная. Всякое время года имеет свою привлекательность, успевай наслаждаться.

В зимовье тепло, печь привлекает себя потрескиванием поленьев.

Сидя на скамьях у стола, зимовщики обедали, вели разговоры. В котелке оленина (забили зверя намедни), она в подсоленном бульоне, с аппетитным парком, рядом чайник, но до него пока очередь не дошла, все работали ложками, употребляя наваристый бульон в прикуску с мясом. Оно нежное, можно кусать губами.

– Разве поешь бывало такое в нашей деревне, где там, картошка, крупа, коврига хлеба, если разжился – вода или квас, и то не у всех, – вздохнул Парамонов.

– Кто богат, и сало на столе имели, молоко пили, в моей избе ни того, ни другого не было, – подхватил Крапивин.

– Про то я промолчу, тоже не видел сызмальства. – Федусов мельком, без злобы, но с укором или завистью, глянул на Свиридова, мол, а он-то как, поди в сытости рос, потому и учение принял, в уважаемые люди выдался, средь господ дружбу водит.

Свиридов успел поймать взгляд Федусова. И в этом взгляде он уловил и даже отчётливо понял, о чём сейчас думает Федусов.

И в самом деле, Илья молчком размышлял: «Мы, простецкие деревенские мужики, из-за бедности судьба забросила нас на олёкминсие прииски, гнала нас жажда заработать денег, притушить нищету. А получалось, работали, а денег от добытого золота не видели, все уходили к хозяевам приисков, на пропитание и одёжку, держались на подачках, сводили концы с концами, а оттого и ни у одного из нас в карманах не водились рубли, кого там, редкий случай звенели гроши. Сижу здесь, пузо набиваю, радуюсь – сыт, и всю зиму так будет, а семья в нужде, впроголодь. Да разве ж это жизнь? А вот Новицкий, Карпухин и супротив сидящий Свиридов-то да, у них жизнь – и жёны, и дети сыты, одежда и обувь справная, заботы иные и к учениям своих чад определят. Что им до нас, простого крестьянства? Боже милостивый, да когда это наладится, и наладится ли?.. Кто знает, может, найденное ныне золото поправит наши страдания, может смилуется Сибиряков, сдержит своё слово купеческое, или всем этим купцам веры нет?..»