Александр Михайловский – За точкой невозврата. Вечер Победы (страница 29)

Наконец путь освободился, им мы тронулись…

Эрвин встречал нас на той стороне – мы сразу увидели его из окна вагона. Манфред прошептал: «Папа…», и стал махать ему рукой, хотя тот вряд ли разглядел нас за стеклом, да еще на изрядном удалении.

Но вот мотовагон остановилась, и мы вышли. Куда делась обычная флегматичность моего почти взрослого сына… Он бросился к отцу и буквально повис на нем, не выпуская из рук свой самолет. Присутствующие рядом улыбались – видимо, сцена показалась им очень трогательной. Наконец Манфред отпустил отца, и супруг смог меня обнять. Я немного стеснялась проявлять свои чувства при посторонних, поэтому наши объятия получились не столь горячими, как хотелось. Но это ничего… Я знала, что мы еще успеем намиловаться.

Нас поселили в домике командующего. Мне было совершенно безразлично, что это жилище далеко не столь роскошно, как наша вилла. Оказалось, что роскошь и комфорт не имеют никакого значения, если при этом есть возможность быть рядом с любимым супругом… Собственно, это не такое плохое жилье: тут тепло, несмотря на осеннюю погоду, есть несколько комнат, ванная с горячей водой, ватерклозет и кухня с множеством полезных приспособлений, чрезвычайно облегчающих жизнь домашней хозяйки. Когда я изучила все инструкции на немецком языке, приложенные к этим аппаратам, мне показалось, что я как минимум закончила университет.

И вот уже неделю мы живем в этом временном полевом лагере, в котором частная военная корпорация моего Эрвина готовится выполнить свое последнее задание – прибыть в местную Германию и вышвырнуть оттуда наглых янки и лаймиз, оккупирующих ее уже семьдесят пять лет. Эрвин относится к этому поручению со всей серьезностью, так что видимся мы с ним только поздно вечером, когда он приходит в наш домик с учений, и рано утром, когда я наскоро собираю ему завтрак, прежде чем отправить на службу. Но я не в обиде, потому что Эрвин всегда рядом, просто он всегда очень занят. А то, чем он занимается, внушает мне гордость и благоговение. Я и сама почувствовала свою значимость как супруга такого человека… Словом, жизнь для нас с Манфредом приобрела яркие краски, а муж был счастлив и спокоен, что мы рядом.

Здесь живут и семьи других офицеров, ведь теперь всем нам предстоит жить в этом мире. Мой сын уже успел подружиться со многими детьми. Манфред вообще стал каким-то более оживленным и жизнерадостным, почти всегда улыбается… Он учит русский язык, и делает большие успехи.

А сегодня произошло очень важное событие. В полевой лагерь приехал президент Российской Федерации… И не просто приехал, а имел разговор с моим мужем… Сам этот факт наполнил меня гордостью. Мой Эрвин – важная персона, с ним совещается главное лицо России будущего! Когда же я смогу к этому уже привыкнуть?

Я ощущала себя такой счастливой, как никогда.

Встречу моего мужа с главой Российского государства мне посчастливилось наблюдать воочию. Что характерно – не было никакой помпы, все происходило довольно буднично. В лагерь приехала черная машина, блестя в лучах скупого осеннего солнышка. Удлиненный корпус и обтекаемая форма автомобиля, а также его почти беззвучный ход создавали ощущение легкости и делали его похожим на какого-то степного хищника, вроде пумы или ягуара. И я предположила, что тот, кто сейчас появится перед моим взором, имеет нечто общее с этой машиной.

Так и оказалось. Уже то, как российский президент вышел из машины, говорило о том, что он полон сил и энергии. Он производил впечатление человека, который регулярно занимается спортом и не позволяет себе излишеств. Невысокий и поджарый, он тем не менее выглядел внушительно. Он был одет в черный костюм и белую рубашку с галстуком. С изумлением я обнаружила в нем некоторое сходство с моим мужем (причем у самого Эрвина это сходство стало проявляться как раз после того, как он получил свой ответственный пост). У них даже рост был одинаков. Надо будет непременно сказать об этом Эрвину – что-то мне подсказывает, что ему будет приятно.

Герр Путин держался просто, как-то даже по-дружески. С замиранием сердца я наблюдала, как он пожимает руку моему мужу… Видно было, что это не дань официозу, а искреннее расположение к своему соратнику. При этом меня поразило, что российский президент говорит с Эрвином на чистейшем немецком языке. Он улыбнулся и похвалил моего супруга – и это наполнило меня ликованием и гордостью. Как бы мне хотелось подойти и пообщаться с президентом России! Он совсем не казался неприступным и суровым, как советские вожди, однако непреклонность и решительность чувствовались в нем довольно явственно. Но я робела, и лишь мечтала о том, чтобы у меня еще появилась возможность подойти поближе к герру Путину и сказать ему несколько слов…

По правде говоря, этот человек меня просто поразил. Над ним будто бы колыхался незримый нимб. Не было в нем ни малейшего чванства, напускной важности, деловито-официальной холодности. Он вызывал к себе безоговорочную симпатию – и я подумала, как повезло русским из будущего с их лидером. При взгляде на него становилось спокойно: этот человек знает что делает. Он не вознесется и не станет лгать. Он не будет эксцентричными речами толкать свой народ в погибельную бездну. Нет – каждый шаг у него выверен, хорошо обдуман и взвешен. Весь его облик об этом говорит; это же улавливается на каком-то другом, нематериальном уровне.

Герр Путин перебросился еще несколькими фразами с моим мужем, а затем они оба прошли в штаб, чтобы обсудить свои дела.

Я же вернулась к нашему домику. Там, на ровной покрытой травой площадке, мой сын вместе с несколькими ребятишками запускал свой самолет… Они радостно гомонили и смеялись. И такая это была отрадная картина, что я прослезилась. И долго я еще стояла, наблюдая за ребятишками и вознося благодарственные молитвы Господу за то, что у нас все так удачно сложилось…

5 февраля 1943 года. Полдень. Турция. Анкара. Площадь Кызылай. Дворец президента Турции «Чанкая»

Президент Турецкой республики Исмет Инёню, урожденный Мустафа Исмет-паша

Турция (точнее, Османская империя) много раз воевала с Россией, и каждая такая война потихоньку подтачивала ее могущество. Атаковали турецкие владения и с других направлений франки, британцы, австрийцы и итальянцы, но главными врагами были все же русские, объявившие себя покровителями всех христиан на османских землях. Шаг за шагом турецкие владения съеживались, и ранее подвластные султанам земли народов иной веры и языка переходили под руку других владык или обретали независимость. Современная Турция, каковой она была всего лишь месяц назад – это не более чем огрызок былого величия, явленого миру в период ее расцвета. Но сейчас не осталось и того малого, что сумел сохранить за Турецкой республикой Ататюрк. Нынешняя война с Советами, вспыхнувшая по причине упрямства потомков осман, грозит стать для них последней. Ныне под контролем правительства Иненю находятся только остатки остатков былой роскоши, и это небольшое пространство съеживается как шагреневая кожа. В настоящий момент территория, где распространяется власть Турецкой республики, напоминает Конийский султанат примерно в границах тысяча двухсотого года христианской эры.

На западе русские разгромили и уничтожили Фракийскую группировку, взяли штурмом Стамбул и, форсировав Босфор по наплавным мостам, начали наступление в Западной Анатолии. Почти одновременно с захватом Стамбула русские взяли Коджаэли, после чего разделились на две группировки, наступающие в восточном и южном направлении. К утру пятого февраля под неистовым натиском победителей вермахта на восточном направлении пали Сакарья, Дюздже, Зонгулдак и Болу, откуда до Анкары буквально рукой подать. В ополчение призывают мужчин от шестнадцати до шестидесяти лет, но оружия и снаряжения для них остро не хватает, в то время как штурмовать турецкую столицу будут отборные соединения, принимавшие участие в захвате Стамбула.

На южном направлении русские взяли Бурсу и Балыкесир, продвигаясь в направлении Измира, где первого февраля Черноморский флот русских десантировал греческую добровольческую дивизию. Исмет Иненю знает, что это формирование только на одну треть состоит из бывших прокоммунистических партизан, а две остальных трети личного состава укомплектованы штрафными бригадами из греческих квислингов британско-германской[12] политической ориентации. Им заявили, что если они такие греческие патриоты, то должны пойти и доказать это в кровавом деле, а тех, кто откажется, расстреляют по приговору трибунала за сотрудничество с германскими оккупантами.

Едва только об этом стало известно в Измире и окрестностях, как турецкое население побежало оттуда толпами. Кровь, пролитая двадцать лет назад во время резни понтийских греков, еще не остыла, и сейчас, когда Турция пала, даже непричастные к тем событиям ожидали на свои головы неизбежного возмездия. Исходят беженцы и из Фракии с западной Анатолией, при том, что советские власти даже не пытаются их удерживать. Фракия уже отдана Болгарии по самый Чаталжинский рубеж, Зона Проливов в Советском Союзе станет территорией центрального подчинения, приписанной к РСФСР, а окрестности Измира вернут Советской Греции, ибо пролитая двадцать лет назад кровь вопиет к отмщению, и отказ признать свои былые преступления, извинившись перед жертвами, тоже имеет свою цену.