Александр Михайловский – Вся власть советам! (страница 14)
Деникин задумался. Похоже, что полностью ручаться за этих волонтеров он не мог. А с другой стороны, как человек честный, Антон Иванович не хотел лгать мне и Фрунзе. Поэтому, не желая его окончательно конфузить, я решил помочь генералу.
— Антон Иванович, — спросил я, — а что, если сделать все так, как сделано в частях Красной гвардии, которые входят в состав моей бригады? — Увидев недоуменный взгляд Деникина и Маркова, я пояснил: — В частях Красной гвардии есть политические руководители, в обязанности которых входит разъяснение личному составу сути происходящего. И в случае каких-либо политических разногласий и недоразумений они должны выходить на вышестоящее начальство, в данном случае на меня или товарища Фрунзе, и разрешать ситуацию к всеобщему удовлетворению…
— Вы имеете в виду комиссаров? — брезгливо поморщившись, спросил меня Деникин. — Были у нас в армии уже такие. Вроде бомбиста Савинкова, который почему-то так пришелся по душе Лавру Георгиевичу. Штафирки, которые будут учить нас, генералов и офицеров-фронтовиков, как надо воевать…
— Ну почему именно штафирки, — улыбнувшись, спросил Фрунзе, — да, кстати, ведь и я тоже из их числа. К тому же принцип единоначалия никто отменять не собирается. Комиссар отвечает лишь за моральное состояние личного состава, не более того. Вмешательство в ход боя есть для него непростительный проступок, за которым немедленно должно следовать служебное расследование. Но если говорить о вашем, сплошь офицерском подразделении, то для него можно найти и боевого офицера в достаточно высоком звании, который в то же время разделял бы взгляды большевиков на общественное переустройство России…
— А такие офицеры разве есть? — саркастически усмехнувшись, спросил Деникин. — Я что-то о подобном и не слыхивал.
— Есть, Антон Иванович, как не быть. У большевиков много чего есть в запасе, — усмехнувшись, ответил Фрунзе, переложив на своем столе несколько бумаг. — Вот, к примеру, господа генералы, войсковой старшина Миронов Филипп Кузьмич, помощник командира 32-го Донского казачьего полка. Воевать начал еще в Японскую, получил там две Анны и Владимира с мечами. На Германской войне получил Георгия 4-й степени и Георгиевское золотое оружие.
— Вполне достойный офицер, — задумчиво сказал Деникин, — и что, вы хотите сказать, что он тоже большевик?
— Ну, если он и не стопроцентный большевик, — сказал Фрунзе, — то вполне сочувствующий нашим идеям. Так что, господа генералы, возьмете такого комиссара в ваш батальон?
— Придется взять, — развел руками Деникин, — 32-й Донской полк — это, если я не ошибаюсь, 3-я Донская казачья дивизия? Помню ее, помню… Она была рядом с нами во время Великого отступления. Казачки тогда показали себя героями.
— Ну, вот и отлично, — подвел итог этой затянувшейся беседы поглядывающий на часы Михаил Васильевич, — а о более конкретных вещах вы позже переговорите с товарищем Бережным. До свидания, товарищи.
Мы вышли в приемную, и генералы вопросительно посмотрели на меня, видимо, желая заняться этой самой конкретикой.
— Идемте, господа, — вздохнул я, — мое авто внизу, сейчас отправимся в штаб и будем там с вами думу думати.
Сегодня Сталин созвал на совещание всех наркомов для того, чтобы принять окончательное решение — что делать с «незалэжной» Украиной. Нам было необходимо получить общее добро Совнаркома на проведение показательной экзекуции, чтобы и другим «незалэжным» в будущем неповадно было задирать хвост трубой и воображать, что они что-то значат в мировой политике. Мания величия для стран, которые никогда ранее не были самостоятельными и не имеют абсолютно никакого опыта государственного строительства — это опасное заболевание. И лечить его чаще всего приходится хирургически.
Уже в самом начале заседания, что называется, с ходу Сталин сделал краткий доклад о положении на Украине, добавив в качестве прогноза информацию, почерпнутую из нашей истории. Прямо скажу, что сведения эти наркомов вдохновили по полной. Во всяком случае, особых возражений по поводу необходимости как можно быстрее покончить с местечковым сепаратизмом ни у кого не было. Лишь наша «мать Тереза» — добрейший Анатолий Васильевич Луначарский — растекся мыслию по древу и начал петь свои «песни нанайские» по поводу «невинных жертв» и «прав наций на самоопределение».
Но Сталин довольно быстро осадил его, заявив, что если мы сейчас быстро и решительно не покончим со всеми этими «самостийниками», то «невинных жертв» будет в несколько сотен, а то и тысяч раз больше. Да и «нациями» не стоит считать одуревших от шизофренического бреда об «особой истории украинского народа» интеллигентов, взращенных в университетах Львова под заботливым присмотром австро-венгерской разведки.
Анатолий Васильевич лишь развел руками, и больше доброхотов порадеть о «бедных и несчастных» украинских «романтиках-патриотах» не нашлось.
Выступивший после председателя Совнаркома Михаил Васильевич Фрунзе кратко рассказал о планах действий частей, посылаемых на Украину для подавления мятежа. Правда, для того чтобы не дразнить гусей, он ничего не сообщил о формируемом под моей эгидой Деникиным особого добровольческого офицерского батальона. Ведь этот батальон еще не сформирован, а посему и говорить о нем еще рановато. Ну, а во-вторых, кое-кто из присутствующих здесь наркомов может опять начать препираться с наркомвоенмором о «буржуях и дворянах в золотых погонах, которые поедут в Киев бороться с нашими братьями по классу». Ведь не докажешь им, что Деникин, отец которого был по происхождению крепостным крестьянином, в образ «буржуя и дворянина» как-то не вписывается. А вот тот же Анатолий Васильевич Луначарский, отец которого был действительным статским советником — то есть штатским генералом, вот он-то как раз и есть буржуй и дворянин.
Правда, я зря так плохо поначалу подумал о Луначарском. Видимо, до него наконец дошло, чем грозит советской власти такое явление, как национализм, густо замешанный на русофобии, и он, после выступления Фрунзе, попросил слова и, выйдя на трибуну, предложил Сталину включить в состав Особой бригады агитотряд, который занялся бы разъяснением «обманутым товарищам из Малороссии», что произошло совсем недавно в Петрограде и что несет простому народу советская власть.
— Я считаю, товарищи, — горячился на трибуне Луначарский, — что все происходящее сейчас в Киеве — это результат неверия местных граждан во Временное правительство, которое много обещало, но так ничего и не сделало из обещанного. И этим воспользовались некоторые демагоги, которые стали говорить рабочим и крестьянам, что счастливая и богатая жизнь на Украине может наступить лишь после того, как они отделятся от России. Дескать, такие работящие и умные люди, как украинцы, могут жить припеваючи, имея жирные черноземы, залежи угля, металлов, Черное море с его портами. А Россия только веками выкачивала с Украины зерно, мясо и уголь. Вот товарищи и поддались на уговоры этих «сирен». И надо их разагитировать, доказав, что только в союзе с Россией они могут обрести счастье и достаток.
— Анатолий Васильевич, — неожиданно перебил Луначарского Сталин, — а почему обязательно Украина и Россия? А почему нужно противопоставлять друг другу части одного и того же народа? Вот возьмите, к примеру, мою родную Грузию. У нас там тоже живут не только картвелы, но и картлийцы, гурийцы, имеретинцы, кахетинцы… Много у нас разных племен и народностей. Но все мы вместе — грузины. А чем, собственно, отличается от русского малоросс? Только языком, но не настолько, чтобы не понимать друг друга. Вот я был в ссылке в Сибири. Там в некоторых деревнях и станках общаются между собой на своих, особых говорах. Иногда бывало, их даже трудно понять. Но они себя считают русскими и даже обижались на меня порой, когда я спрашивал, какого они роду-племени. Поэтому я бы не стал особенно напирать на то, что Украина и Россия — это что-то разное, особенное. Пусть языки немного разняться, но душа-то у народа одна, как и едина его общая история!
— Вы совершенно и абсолютно правы, товарищ Сталин! — пылко воскликнул Луначарский. — Действительно, с этой «особостью» надо бороться. До добра она не доведет. Правда, не надо напирать и на принудительную русификацию. Я сам ведь родом из Полтавы, — смущенно улыбнулся Анатолий Васильевич, — и прекрасно знаю, что это такое — знаменитое хохлятское упрямство. Если какой-то селянин упрется и будет настаивать на своем — его ни за что не переспоришь. Поэтому пусть каждый говорит так, как он хочет. Действительно, понять русскому малоросса или малороссу русского всегда можно.
— Ну, вот и хорошо, товарищ Луначарский, — Сталин улыбнулся в свои прокуренные усы, — вам и карты в руки. Давайте, формируйте агитотряд и вместе с товарищем Фрунзе и товарищем Бережным отправляйтесь в Киев.
— Я вообще-то… — начал было Луначарский, но потом, подумав, махнул рукой и, поправив свое «чеховское» пенсне, сказал: — Хорошо, товарищ Сталин, к какому сроку надо быть готовым? Ведь сформировать агитотряд не так-то просто. Придется работать с актерами, литераторами, музыкантами — а это сами знаете, какой народ…