Александр Михайловский – Время собирать камни. Том 2 (страница 3)

Поручик не дочитал все, что было когда-то сказано Свердловым и воплощено когда-то в жизнь на казачьих землях… Станичники буквально ревели от ярости. Какие-то горячие головы уже размахивали над головой обнаженными шашками и порывались тут же рвануть на Смольный, чтобы порубить в капусту Свердлова с его подручными.

А поручик, решив окончательно довести казачков «до кондиции», сначала подождал, пока они немного успокоятся, потом продолжил:

– А вот с этим, «кожаным», был еще один, с бородкой, кучерявенький такой. Троцкий его фамилия. Хотите знать, что он о вас говорил?

Услышав рев толпы, который можно было посчитать за знак согласия, поручик снова развернул свой листок.

– Вот что было написано в газете, которую редактировал этот Троцкий: «У казачества нет заслуг перед Русским народом и русским государством… Дон необходимо обезлошадить, обезоружить, обезнагаить. На всех их революционное пламя должно навести страх, ужас, и они, как евангельские свиньи, должны быть сброшены в Черное море…»

Страшно было смотреть на то, что творилось сейчас на набережной Обводного канала. Все казаки, даже те, кто считал, что не надо соваться в неказачьи дела, готовы были порвать в клочья голыми руками Свердлова и Троцкого. В казачьи казармы им дорога теперь была навек заказана.

Когда крики доведенных до бешенства казаков стихли, оказалось, что в толпе, в которой оказались и приехавшие на боевых машинах морские пехотинцы, бок о бок стоят старые знакомые – подхорунжий Круглов и сержант Мешков.

– Это правда, Федя? – спросил Круглов, показывая рукой на помятый лист бумаги, который держал в руке выступавший перед казаками поручик.

– Самая что ни на есть правда, – ответил Федор, – вот, возьми. – Он достал из своей жилетки со множеством карманов пачку листовок, напечатанных на серой газетной бумаге. – Товарищ Сталин и его правительство делает все, чтобы эта правда с бумаги дошла до вас и до ваших станиц. – Сержант повысил голос. – Казаки, смотрите, чтобы вас не провели эти краснобаи, как детей малых!

– А как насчет того, что нас хотят послать под германские пулеметы? – выкрикнул кто-то из задних рядов. – Ведь ваш Сталин и вправду дружит с генералами. А эти золотопогонники солдат и казаков за людей не считают: мильеном больше, мильеном меньше – им все едино, лишь бы новый чин получить или награду за это.

– Генералы генералам рознь, – степенно ответил поручик, – воевать-то можно по-разному. Где с умом, а где и без ума. Кто прет на немецкие пулеметы, не считаясь с потерями, а кто людей бережет, и воюет так, как Александр Васильевич Суворов и Матвей Иванович Платов учили – не числом, а умением. Насчет же того, что, когда и как, я вам сейчас ничего не скажу, потому как сам не знаю, ибо военная тайна. А о том, как мы воюем, рассказывать долго, проще поглядеть. Завтра в десять пополудни на пустыре у песчаного карьера что у Фарфоровского поста будут учения нашей броневой техники бойцами Красной Гвардии. Кто хочет, станишники, может прийти, может, чего и поймете. А сейчас прощевайте, поговорили мы хорошо, встретимся завтра – еще погутарим.

Поручик обернулся к своим и крикнул:

– А ну, орлы, по коням!

Снова взревели моторы, лязгнули гусеницы, и облепленные людьми боевые машины снова рванулись в темноту.

Еще немного посудачив после отъезда странных гостей, члены полковых комитетов, посовещавшись, приговорили – послать завтра с утра сразу две делегации. Одну – к песчаному карьеру, посмотреть на обещанные хитрые маневры. А другую – на Путиловский завод, где, по слухам, квартируют эти странные солдаты.

– И повелели тя, твое бывшее величество, доставить в Петроград со всем возможным поспешанием, вместе с чадами и домочадцами. Завтра придет пароход, вот вас с последним рейсом в Тюмень и отправим. А там – фьють! – скорый поезд Тюмень – Санкт-Петербург, аллюр три креста. Не пройдет и недели, господа хорошие, и вы уже там…

Комиссар Временного правительства перед визитом к бывшему императору для храбрости в меру выпил, и теперь с трудом удерживал себя, чтобы просто не начать куражиться. Ведь что, по мнению, бывшего народовольца, а ныне правого эсера Василия Панкратова могла означать телеграмма, требующая срочно отправить бывшего царя в Петроград? Правильно – суд и расстрел!

Бывший царь выслушал это известие молча, при этом на его лице не дрогнул ни один мускул. Что ж, еще один удар судьбы. Сколько их уже было, таких ударов – начиная от неожиданной болезни и безвременной кончины отца, за которым Николай чувствовал себя как за каменной стеной, и кончая заговором господ генералов в феврале этого года. В его царствование судьба была крайне скупа на радостные и приятные события. Царь шутил: «Это оттого, что родился я в день поминовения Святого Йова Многострадального, и мне свыше предназначено много страдать».

Находясь в великом смятении духа, Николай поднялся на второй этаж, где и проживала его семья. Он еще ничего не знал о том, что произошло в Петрограде, и потому недоумевал, отчего так резко изменилось настроение Временного правительства. Дело в том, что новости о событиях в Петрограде пока еще не дошли до такого медвежьего угла, как Тобольск. И не дойдут еще долго. В ТОТ РАЗ об Октябрьском восстании тут узнали лишь через десять дней. А пока в Тобольске никто не ведал ни о сражении в Рижском заливе, ни о разгроме немецкого десантного корпуса на Эзеле, ни об отставке Керенского, ни о передаче власти правительству Сталина. Тишина и покой. Так бывший царь вместе с семьей почти два месяца и наслаждались этим покоем, отдыхая душой.

Но всему приходит конец. В Петрограде вдруг вспомнили, что у них в запасе имеется целое царское семейство – можно сказать, настоящие живые трупы, над которыми легко устроить судилище, а потом повесить на потеху толпе. Николай хорошо помнил судьбу своих царственных коллег по несчастью. В Англии королю Карлу I Стюарту мясники Кромвеля отрубили топором голову, во Франции короля Людовика XVI и королеву Марию-Антуанетту отправили на гильотину. Размах жестокостей идет по нарастающей, и теперь, вполне возможно, Керенский и Ко вознамерились убить всю его семью.

Николай помнил, как еще до его ссылки в Тобольск бесновалась так называемая «прогрессивная общественность», с пеной у рта вопившая: «распни его, распни!». Всеобщая ненависть постоянно преследовала семью бывшего царя. И нельзя сказать, что ненавидящие были чем-то лучше. Нет, совсем не так. Так же, как и он, новые правители России оказались бессильны что-либо исправить или что-то сделать лучше.

Поднимаясь по лестнице, на полпути Николай столкнулся с Александрой Федоровной. Лицо императрицы было бледным.

«Она все слышала, – догадался Николай, – эта пьяная скотина орала так, что было слышно и в спальнях наверху». С запоздалым сожалением царь подумал, что следовало повесить этого Панкратова еще лет двадцать назад – всего-то и делов.

Александра Федоровна, не говоря ни слова, бросилась на шею мужу.

– Нас повезут в Петроград, – тихо сказал Николай на ухо супруге, – комиссар сказал, что Керенскому хочется устроить судилище. Наверное, его дела совсем плохи, и он желает отвлечь внимание толпы от своей драгоценной персоны. Завтра в Тобольск с последним рейсом придет пароход. На нем мы и отправимся в Тюмень, а уже оттуда по железной дороге в Петроград. Крепись, душа моя. Христос терпел, и нам велел.

– Пойдем помолимся за наших детей… – так же тихо ответила Аликс. – Пусть хоть их минует чаша сия.

И царская чета направилась в спальню, чтобы, может быть, в последний раз в жизни спокойно помолиться перед иконами. Немного позже к родителям присоединились дочери Ольга, Мария, Анастасия и Татьяна, и сын Алексей.

Еще раз явившись к Романовым, Панкратов заявил, что он-де сам возглавит переезд, а поскольку средства на него выделены ограниченные, то, кроме бывших царя и царицы, а также их детей, в Петроград поедут только ближайшие слуги: лейб-медик Боткин, лейб-повар Харитонов, камердинер Трупп, горничная Демидова… и двадцать наиболее революционно настроенных солдат для охраны. Говоря эти слова, старый революционер, народоволец и правый эсер думал о германском пистолете маузер, лежащем у него в чемодане. Если что-то пойдет не так, и по дороге царя вместе с его выводком попытаются освободить, то, пока солдаты будут отстреливаться, двадцати патронов в его магазине вполне хватит на то, чтобы лишить смысла эту затею.

Сталин поднял от бумаг покрасневшие от усталости и недосыпа глаза и посмотрел на Александра Васильевича Тамбовцева, который тоже сейчас выглядел неважно. Тяжкое это дело – тащить из болота огромную страну, куда ее загнали предыдущие правители. Это что-то вроде аттракциона с участием барона Мюнхгаузена, который вытаскивал сам себя за косу из непролазной топи. И это при том, что в государственном аппарате, как крысы в амбаре, чиновники и прекраснодушные болтуны, мнившие именно себя «мозгом нации», продолжали активно разрушать все, до чего могли дотянуться. «А на самом деле они говно», – вот тут Ильич был абсолютно прав. А еще лучше сказал об этой «образованщине» великий русский писатель Антон Павлович Чехов: «Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, лживую, не верю даже, когда она страдает и жалуется, ибо ее притеснители выходят из ее же недр». Да, недаром Сталин так любил Чехова…