Александр Михайловский – Самый трудный день (страница 45)

– Товарищ Шаманов, – задумчиво произнес вождь, – вы полагаете, что настало время переходить ко второй фазе операции?

– Пока еще нет, товарищ Сталин, – ответил Шаманов, – но вот завязать горловину Кобринского мешка желательно уже сейчас.

– Поясните, что вы имеете в виду? – спросил Сталин.

– Даже без участия частей из состава армий Особого назначения, в районе Бреста в настоящий момент в резерве 4-й армии находятся четыре общевойсковые бригады Экспедиционного корпуса, включающие в себя по три танковых и три мотострелковых батальона, и 205-я мотострелковая дивизия РККА. Расстояние для перемещений при перегруппировке невелико, а сами части достаточно подвижные и находятся в состоянии полной боеготовности, так что подготовка к фланговому удару по частям 2-й танковой группы немцев займет немного времени. Если отдать приказ немедленно, то уже завтра на рассвете можно будет начать операцию по блокированию Гудериана в Кобринском мешке.

Вождь вопросительно посмотрел на маршала Шапошникова.

– Борис Михайлович, – спросил он, – а каково ваше мнение по поводу такой операции?

– Я согласен, товарищ Сталин, – кивнул Шапошников, – в результате этой операции танковая группа Гудериана будет полностью отрезана от снабжения, а немецкое командование для ее деблокирования будет вынуждено снимать войска с других участков фронта и подтягивать к линии госграницы последние резервы, что облегчит последующую стратегическую наступательную операцию армий Особого назначения.

– Спасибо, Борис Михайлович, – сказал Сталин. – Есть мнение, что товарищ Шаманов завтра на рассвете должен нанести фланговый контрудар по 2-й танковой группе немцев имеющимися в его распоряжении фронтовыми и армейскими резервами. Будем считать это подготовкой к общей наступательной операции. А сейчас доложите нам обстановку, сложившуюся на Юго-Западном и Южном фронтах.

– На Юго-Западном фронте, – продолжил свой доклад Шапошников, – 1-я танковая группа и 6-я полевая армия противника в течение недели предприняли попытку наступления на Киевском направлении, и после ожесточенных боев сумели продвинуться до линии Луцк – Берестечко, где сутки назад, полностью утратив пробивную силу, были остановлены на шестом по счету оборонительном рубеже. Безвозвратные потери у 1-й танковой группы до восьмидесяти процентов всей боевой техники и более половины личного состава. До трети личного состава в этом наступлении безвозвратно потеряла и 6-я полевая армия немцев. Еще примерно четверть солдат и офицеров, участвовавших в этом наступлении, выбыли из строя по ранению и могут вернуться в строй в срок от одного месяца до трех. Таким образом, можно сделать вывод, что и эта группировка полностью утратила способность вести наступательные действия.

Южнее, на северном фасе Львовского выступа, в полосе 6-й армии, попытку отвлекающего наступления предприняла 17-я полевая армия немцев, все атаки которой были отражены на рубеже Рава-Русского УРа, а кое-где встречными контратаками наших частей противника вытеснили за линию государственной границы.

– Товарищ Жуков, – спросил Сталин, – вы желаете что-то добавить к уже сказанному Борисом Михайловичем?

– Никак нет, товарищ Сталин, ничего не могу добавить, – ответил генерал армии Жуков. – Хотелось бы только знать – когда мы прекратим обороняться и начнем наступать?

– Скоро, товарищ Жуков, скоро, – улыбнулся Сталин и, посмотрев на маршала Шапошникова, сказал: – Борис Михайлович, а что у нас происходит на Южном фронте?

– В полосе действия Южного фронта, – начал Шапошников, – противнику не удалось добиться сколь-нибудь значительного успеха, и бои идут в основном на линии государственной границы. Кроме того, наши тактические десанты, высаженные с кораблей Дунайской военной флотилии, захватили несколько плацдармов, в том числе и населенный пункт Тулча с речным портом и соответствующей инфраструктурой. Морской десант в Констанце, высаженный Черноморским флотом, продолжает получать подкрепления и расширять плацдарм…

– Очень хорошо, Борис Михайлович, – произнес вождь и посмотрел на экран, на котором было видно лицо маршала Буденного.

– Товарищ Буденный, – сказал Верховный, – доложите о текущей обстановке.

– У нас все в порядке, товарищ Сталин, – ответил Буденный, – развертывание всех трех армий идет строго по графику, и через два дня я планирую доложить партии и правительству о том, что группа армий Особого назначения готова к наступлению…

– Понятно, – задумчиво произнес Сталин, – помните, что у вас в запасе всего двое суток, и ни минутой больше. Вам все ясно?

– Так точно, товарищ Сталин, – ответил маршал Буденный. – Все будет сделано точно в срок.

– Тогда, товарищи, будем считать, что совещание закончено, – подвел итог Верховный, – все свободны, спасибо.

Экраны селекторной связи погасли, Шапошников, Берия и Молотов встали из-за стола, собрали свои бумаги и приготовились выходить из кабинета. Но тут Верховный коротко произнес, глядя в спину Молотову:

– Вячеслав, задержись! И ты, Лаврентий, тоже! Есть еще один очень важный разговор!

Присутствуют:

– Верховный главнокомандующий Иосиф Виссарионович Сталин;

– нарком внутренних дел генеральный комиссар госбезопасности Лаврентий Павлович Берия;

– нарком иностранных дел Вячеслав Михайлович Молотов.

– Товарищи, – произнес Сталин, усаживаясь за стол, – дела военные у нас пошли неплохо, и особо беспокоиться вроде бы не о чем, хотя присматривать за нашими генералами, разумеется, надо. Мало ли у кого какие мысли в голове бродят. Но сейчас я не о том. Выиграв войну – это уже не должно вызывать сомнений, – надо потом суметь еще и выиграть мир. Россия тем и отличалась во все времена, что блестящие победы ничего ей в итоге не приносили, за исключением, пожалуй, новых проблем, ибо дипломаты отдавали все, что генералы добывали ценой солдатской крови. Надеюсь, всем понятно, что сейчас так быть не должно?

– Понятно, товарищ Сталин, – кивнул Молотов.

– Эх, Вячеслав, – раздраженно бросил Верховный, – сомневаюсь я, что ты понял, о чем я говорю. В первую очередь это касается твоего наркомата. В НКИДе надо еще разгрести литвиновский гадюшник, в котором толком не поймешь, кто свой, кто чужой. Лаврентий тебе, конечно, окажет помощь, но за тебя твою работу делать он не будет. Ты полагаешь, что в Англии и Америке все будут радоваться нашей победе над Гитлером? Черта с два! Нам скажут: «О-кей, русские, спасибо. Гитлер побежден, и теперь вы можете убираться обратно в свою Сибирь. Да, и не забудьте вернуть нам Эстонию, Латвию, Литву и Восточную Польшу, потому что они нам понадобятся, когда мы будем строить против вас санитарный кордон». Разве это не так, Лаврентий?

– Все так, товарищ Сталин, – кивнул Берия, сверкнув стеклами пенсне. – Скажу даже больше – по опыту той стороны понятно, что точно так же к нам отнеслись бы, будь на месте СССР Российская империя или общедемократическая буржуазная Российская Федерация…

– И это тоже верно, Лаврентий, – согласился Вождь, разламывая папиросы и набивая свою знаменитую трубку, – классовая борьба классовой борьбой, но не надо забывать и о том, что из-за трехсот процентов прибыли капиталисты пойдут на любое преступление, невзирая на то, кого надо грабить – пролетария, или же своего брата буржуя… Другого буржуя им грабить даже приятнее, потому что риска меньше, а выгода больше. Наша революция показала всему миру, на что способен пролетарий, когда ему нечего терять, кроме своих цепей.

– Но, товарищ Сталин, – добавил Берия, – та же история показала, что наша революция явление все же уникальное. Для ее успеха должно было совпасть так много факторов, что вряд ли когда-нибудь в истории повторится хоть что-то подобное. Все прочие революции побеждали только в странах третьего мира вроде Кубы, Анголы и Никарагуа, или при поддержке нашей армии в ходе Второй мировой войны, освободившей Восточную Европу, Северные Китай и Корею от германских нацистов и японских милитаристов.

– Лаврентий, – улыбнулся Верховный, – я вижу, что ты неплохо выучил уроки истории. Не думаю, что и в этот раз все будет по-иному. Троцкисты останутся троцкистами, маоисты – маоистами, сионисты – сионистами, а ренегаты от европейской социал-демократии так и останутся социал-демократическими ренегатами. И это уже твоя забота – подумай, кого требуется убрать, кого задвинуть на вторые роли, а кого обвинить в пособничестве фашизму и сделать козлом отпущения за победу Гитлера в Европе. При этом ты должен помнить, что помочь нам просятся китайские товарищи с той стороны. И поскольку негоже складывать яйца в одну корзину, то, будь добр, пошли кого-нибудь присмотреть за товарищем Мао… Так, на всякий случай, чтобы он случайно не наломал еще больше дров.

– Все зависит от того, – сказал Берия, – будет ли Советский Союз воевать против японских милитаристов так же, как он сейчас воюет против германских нацистов?

– Вопрос о «Семи днях осени», Лаврентий, – усмехнулся Сталин, – пока еще находится в стадии обсуждения. Слишком уж много там заинтересованных лиц и политических амбиций, и переговоры с той стороны идут очень непросто. И еще не факт, что в назначенный срок японцы повторят свою операцию в Перл-Харборе, хотя тайная подготовка к ней уже в полном разгаре. И лишняя головная боль СССР тоже не нужна. Потому-то я и прошу тебя как можно внимательней понаблюдать за товарищем Мао. Борьба за власть среди верхушки китайских коммунистов еще не завершена, и надо посмотреть, не будет другой председатель ЦК КПК более выгоден Советскому Союзу, чем товарищ Мао. Но сделано все должно быть так чисто, чтобы Советский Союз, как жена Цезаря, остался вне подозрений. Учти, что кроме нас с тобой таким же вопросом могут озаботиться власти Англии и США, поддерживающие сейчас троцкистское течение в коммунизме. Нам совсем не нужно повторение той истории, когда СССР помог становлению коммунистического Китая, превратившегося в итоге в нашего врага. Полтора миллиарда враждебных нам китайцев по соседству – это все-таки для СССР слишком много и слишком опасно.