Александр Михайловский – Похищение Европы (страница 12)

– Понимаешь, Ванья… – сказал мне один такой инструктор, лучше других научившийся болтать по-русски, – мы все быть прокляты, когда пойти за сатанист Гитлер. Германия быстрее терпеть поражение – больше немцев оставаться жить. Ты воевать лучше – всем потом быть хорошо.

Вот такие, понимаешь, пирожки. Впрочем, полтора месяца учебных курсов пролетели для меня незаметно, и в конце марта я уже был распределен в третий авиакорпус ОСНАЗ генерала Худякова, действующий на средиземноморском направлении. Не успел я прибыть в часть и освоиться от почти суточного перелета на Ли-2 с четырьмя промежуточными посадками, как началась итальянская операция. Впрочем, в начале операции боев не было совершенно. Италия то ли сдалась, то ли перешла на сторону СССР… Одним словом, никто так и не понял, что именно она сделала, но итальянские солдаты сопротивления нашим войскам не оказывают, хотя и воевать на нашей стороне тоже не хотят, и итальянские летчики тоже. Вот сегодня, когда стало понятно, что германские бомбардировщики идут бомбить Рим, на нашу подготовку к боевому вылету итальянцы смотрели с интересом, но и только. Никаких шевелений на стоянках, куда оттащили их зачехленные истребители, не наблюдалось. И только когда повсюду завыли сирены воздушной тревоги, итальянские техники и летчики, сбившиеся в группки на окраине аэродрома, проявили признаки оживления. Но наблюдать за этим было поздно. Моя «Лавка» уже шла на взлет.

Перехватили мы немцев километрах в пятидесяти от этого их Вечного Города. Они как раз снижались, чтобы выйти на самый удобный для бомбежки эшелон, а мы, соответственно, набирали высоту. Атака на пологом пикировании с превышения в километр – это, я вам скажу, нечто. Когда «Лавки», набирающие скорость подобно катящимся с горы санкам, достигли шестисот пятидесяти километров в час, пришла команда запускать эресы. Противосамолетные реактивные снаряды по групповой цели запускаются залпом всего полка; и тот, кто видел зрелище трехсот дымных следов, одновременно тянущихся к вражеским самолетам, не забудет его никогда… Попали мы вполне удачно: большинство снарядов прорезало вражеский строй и взорвалось среди немецких бомбардировщиков. Множественные кляксы разрывов черного дыма, буквально испятнавшие вражескую формацию, показали, что свое дело мы сделали хорошо.

Но мне некогда было любоваться на горящие и падающие самолеты. Чуть подправив курс, я выбрал один из тех вражеских бомбардировщиков, что находились буквально передо мной. Энергичное сближение, не глядя на кинувшихся в мою сторону мессеров, (потому что ими займутся «Яшки») – и длинная очередь из пушек вспорола «юнкерсу» мотор и кабину; и вот я, проскочив под вражеский строй, отчаянно тяну ручку на себя, чтобы, выйдя на свечу, заложить боевой разворот. Повторная атака – и еще один вражеский бомбардировщик ныряет вниз в последнее пике с исковерканной пилотской кабиной. Кажется, задымился еще один, который шел с ним рядом; но я не уверен, потому что мне некогда разглядывать дело своих рук. На выходе из атаки оглядываюсь. Поблизости ни одного месса. Им не до меня, потому что с ними отчаянно грызутся «яшки», и мне хочется надеяться, что наши побеждают; и черные дымные следы, во всех направлениях исчертившие небо – это от сбитых мессеров, юнкерсов и дорнье…

В четвертой атаке в мой прицел попадает что-то огромное, четырехмоторное, но при этом с опознавательными знаками люфтваффе. Стреляю в него длинной очередью, но, проработав примерно секунду, пушки умолкают. Впрочем, четырехмоторная летающая тарантасина как бы нехотя накреняется и, выпустив толстый жгут черного дыма, камнем идет вниз. При выходе из атаки торопливо перезаряжаю пушки, но в ответ тишина… Ну да, не бывает одновременных заклиниваний сразу на правой и левой пушке. По неопытности я просто расстрелял все снаряды. Но это уже не имеет большого значения, потому что вражеская формация раздроблена и потеряла больше половины самолетов, а остальные для уменьшения веса были вынуждены вывалить свой бомбовый груз куда попало, а не на городские кварталы. Чтобы поддержать товарищей, делаю еще несколько «пустых» атак… Но вот поступает команда собираться в группу и возвращаться на аэродром – а это значит, что боеприпасы на исходе у большинства машин, а не только у меня одного. Оглядываюсь по сторонам. Наши на месте в строю почти все, чего не скажешь о немцах, большинство которых догорает по кустам… Это был мой первый бой, и даже не верится, что в нем я сбил целых четыре вражеских бомбардировщика!

С балкона Апостольского дворца Папа Римский имел возможность наблюдать за тем, что творилось в утреннем небе над Римом. К Городу удалось прорваться только единичным бомбардировщикам – самым настырным, остервенелым и везучим; и все они были сбиты еще до того, как прицельно сбросили свой смертоносный груз. Пий XII лично видел, как валились с неба крашеные серой краской бомберы, как вздымались султаны взрывов там, где упали торопливо скинутые бомбы или пылающие самолеты. Он лично слышал вой сирен пожарных машин и видел вздымающееся пламя и дым там, где Вечный Город был все же ранен этими нацистскими отродьями Сатаны. Там раздавался плач и стоны боли, но в масштабах огромного города потери и жертвы были незначительны. Все могло обернуться хуже, гораздо хуже, если бы русские не пригнали сюда свой авиакорпус особого назначения.

Не вызывало никого сомнения, что целью германского налета бал как раз Ватикан: Апостольский дворец, собор Святого Петра, Ватиканская библиотека – одним словом, все то, что в материальном исчислении представляет собой сердце римско-католической церкви. Несомненно, Гитлер приказал убить и его, Папу Римского, а также максимально большее число кардиналов и прочих священнослужителей, ведь адепту дьявола невыносима сама мысль о существовании людей, которые мешают ему превратить весь мир в клоаку зла. Но Папа знал, что русские летчики дрались яростно и не пропустили к Ватикану крылатую смерть, ведь ему успели доложить об ожесточенных воздушных сражениях над Латиной, Тоффией и Риньяно Фламино – все это Пий Двенадцатый никак не мог видеть собственными глазами. А ведь там этим утром было сбито не менее двух сотен бомбардировщиков воинства Сатаны, и поля в окрестностях этих населенных пунктов буквально усеяны исковерканными обломками. Если бы русские не согнали эту адскую стаю с небес на землю, то уже сейчас центр Рима и особенно Ватикан представляли бы собой выжженные руины. Как это бывает, могли бы рассказать Герника, Варшава и Роттердам, вдребезги разбитые германской авиацией. Руины и трупы, руины и трупы – вот что обычно оставляет после себя Сатана. Папа мимолетом пожалел о том, что не сумел распознать истинную сущность Гитлера в самом начале его карьеры, еще до того, как тот совершил все свое зло. В таком случае, быть может, удалось бы организовать нацизму достойное противодействие, и история Европы в очередной раз не оказалась бы залита кровью еще одной глобальной бойни, как будто мало было Великой Войны, случившейся четверть века назад.

С одной стороны, Пий Двенадцатый был благодарен русским за то, что они всей мощью своего оружия выступили на защиту главной цитадели западного христианства от новоявленных легионов Ада. С другой стороны, он ничуть не раскаивался ни за свои антибольшевистские настроения, ни за рейхсконкордат и ограниченную поддержку раннего Гитлера с его антикоминтерновским пактом. А все дело в том, что, уверовав в реальность «старших братьев» русских, Папа как бы разделил ответственность между ними и большевиками. Он считал, что все доброе, что сделали русские для католической церкви, исходит от мудрого руководства «старших братьев», а все плохое – от большевиков, учеников Маркса, Энгельса и Ленина.

«Старшие братья», раз уж они присланы в этот мир непосредственно Господом, виделись ему кем-то вроде младших апостолов, которые направили большевиков на истинный путь. Ведь не зря все жесты примирения, которые господин Сталин стал делать и в сторону своих русских ортодоксов и в сторону римско-католической церкви, тоже начались только после появления в этом мире «старших братьев», а Гитлер после их прихода окончательно явил свою сатанинскую сущность. Присланные в этот мир извне, они учат, воюют, трудятся на благо всего мира, отделяют агнцев от козлищ и сеют разумное, доброе, вечное. Ну и карают иногда разных нечестивцев… Но без этого тоже нельзя. Если убрать воздаяние за прегрешения, то можно будет совершать любые мерзости, и на земле воцарится сущий ад. Достоевского Пий XII не читал, но истину о том, что если Бога нет, то можно все, понимал на чисто интуитивном уровне. Теперь ему было бы желательно встретиться хоть с одним представителем «старших братьев» высшего эшелона – из числа тех, что непосредственно работают с господином Сталиным, давая ему весьма квалифицированные советы. А пока следовало разобраться, почему во время отражения германского налета на Вечный город итальянские летчики ограничились ролью болельщиков, а не дрались в одном строю с русскими.