Александр Михайловский – Освобождение Ирландии (страница 52)
Кроме прогулок по христианским кварталам мы с Жаклин предприняли несколько поездок верхами в сопровождении охраны из кубанских казаков, заодно повысив и их культурный уровень. Дело в том, что в окрестностях Алеппо до сих пор сохранились развалины до семисот селений, заброшенных людьми еще с тех времен, когда византийское владычество сменилось тут арабским. Когда-то эта земля являла собой густонаселенные восточные провинции Византии, и эти развалины были тому молчаливыми свидетелями; и вот теперь император Александр III решил вернуть этим краям блеск былого величия цитадели православия.
В ожидании подхода Кавказской армии великого князя Михаила Николаевича, мы съездили к замку Калота, базилике Хараб-Шамс, церкви Фафертин и заброшенному христианскому поселению Симхар, благо все они находились достаточно недалеко от Алеппо в северо-западном направлении.
Историческая справка:
—
—
—
Квартировали мы вместе со штабом корпуса и тыловыми службами в цитадели Алеппо, являющейся центром Старого города и возвышающейся над ним на пятьдесят метров, поскольку эта цитадель, подобно древнегреческим акрополям, была построена на вершине холма, которому человеческие руки придали форму усеченного конуса. Взбираться на этот холм было очень нелегко и для людей, и для лошадей, но зато с его верхней площадки открывался замечательный вид с высоты на сам город и окружающую его долину степной реки Куэйке, со всех сторон окруженной высокими белыми известковыми обрывами.
Из этого ослепительно-белого камня Алеппо был сложен и им же были вымощены его мостовые. Там же постоянно дежурили наблюдатели, высматривающие приближающихся к городу гонцов или же целые отряды. И вот сегодня вечером прискакал казачий урядник с тремя донцами, доставивший пакет генералу Скобелеву от главнокомандующего Кавказской армией, в котором сообщалось, что ее авангард достиг города Газиантеп, в ста километрах к северу от Алеппо, и через два дневных перехода должен соединиться с Персидским корпусом… Таким образом, наше почти трехнедельное сидение в Алеппо заканчивается, и вскоре мы пойдем в новый поход, устанавливая власть Белого царя до самого Суэцкого канала.
Из той поездки по окрестностям, во время которой я, в меру своих сил, излагал Жаклин историю былого величия этих мест, она вернулась задумчивая и немного печальная. Мы еще немного поговорили. И вот, когда стемнело, Жаклин извинилась за то, что так рано меня покидает, зажгла свечу и ушла в свою комнату. Я тоже прилег (ибо, если в их жизни нет электричества, люди обычно делают это сразу после захода солнца). Однако, перед тем как погрузиться в сон, я позволил себе отдаться во власть раздумий. Мысли текли медленно и вальяжно, неизбежно возвращаясь к малютке Жаклин. Она волновала меня, пробуждая в душе трепетную нежность и желание оберегать это милое дитя. В ней начисто отсутствовало женское кокетство, но было столько искренности и благодарности… Теперь, когда ей не надо было больше притворяться мальчиком, она просто расцвела, сияя неосознанным женским очарованием.
Я с удовольствием наблюдал, как она меняется, как быстро учится. Эта девочка, казалось, наслаждается жизнью; я чувствовал, как остро она впитывает все происходящее. От природы ей был дан острый ум и наблюдательность, способность нестандартно мыслить. И я отчетливо видел, что в ней содержится огромный потенциал, зреет сильная и органичная личность. Кроме того, эта полуженщина-полуребенок так глубоко запала мне в сердце, что я сам себе боялся в этом признаться. Ведь я не знал, как она может отнестись к матримониальным поползновениям такого старого зубра, как я… Все же она была для меня загадкой — удивительной и полной неуловимого притяжения…
Так я лежал, подложив руки под голову, постепенно уплывая в безмятежную страну сладких грез…
Вдруг тихонько скрипнула дверь, и чьи-то вкрадчивые шаги робко направились к моей постели. Моих ноздрей коснулось облако аромата и, узнав этот запах, я почувствовал, как сердце бешено забилось в груди — это были те самые притирания, которые мы вчера покупали в лавочке… В ритме шагов слышалось легкое мелодичное позвякивание — так звенели те серьги, что она приобрела для себя… Еще до меня донеслось взволнованное дыхание, и, кажется, я даже услышал стук чужого сердца… впрочем, это, конечно же, была иллюзия; но вот взгляд, полный любви и восхищения, я ощущал на себе почти физически, в виде щекочущих мурашек…
Я лежал тихо, не шевелясь и не открывая глаз, боясь спугнуть острое до боли ощущение счастья, тайны и интимности. Медленно она подошла к моей постели и села на краешек — словно ангел осенил меня своим крылом…
— Ты не спишь… — услышал я то ли ее мысль, то ли голос.
— Нет… — ответил я тихо-тихо, по-прежнему не открывая глаз; мне не хотелось разрушать очарование момента. — А ты кто? Ангел, спустившийся с небес?
Я почувствовал, как она улыбнулась:
— Если хочешь, я могу быть твоим ангелом… Хранить тебя от бед и поддерживать, утешать и помогать, любить и просто радовать…
И на мою руку легла ее маленькая теплая ладонь. Я открыл глаза. Луна светила через просвет в занавесках, обливая ее фигурку голубоватым светом. Она сидела возле меня обнаженная, полубоком; острые сосцы трепетно вздымались в такт ее дыханию. Я почти не видел ее лица, но ведь я знал каждую ее черточку; мне не хотелось бы сейчас видеть ее в прозаичном ярком свете — ведь он убивает тайну; прямой, бесстыжий и откровенный, свет этот заставляет накидывать на душу и сердце полог стыдливости…
На поясе ее висел тот самый кинжал, купленный сегодня, а в ушах, поблескивая и едва слышно позвякивая, качались те самые серьги… Лунные отблески играли на благородном серебре, камни тускло светились; а на ее стриженой голове, раздуваясь от легкого сквозняка, была надета белая фата… Воистину, она выглядела как странное, таинственное и прекрасное создание, спустившееся ко мне с заоблачных высот…
— Знаешь… — волнуясь, произнесла она, склонив голову над моим лицом, — я много думала о нас с тобой… Потом посоветовалась с Девой Марией и решила, что мы обязательно должны стать одним целым. Ты спас мне жизнь и заменил покойного отца, но ты больше, чем просто мой спаситель, и больше, чем мой отец. С тобой мне всегда легко и радостно, ты умеешь делать сложные вещи простыми, а на простые вообще не обращаешь внимания, и когда я тебя вижу, мне хочется радоваться и смеяться от счастья. Именно поэтому я хочу, чтобы ты стал моим мужем, а я твоей женой, и чтобы мы прошли всю свою жизнь рука об руку и сердце к сердцу. Теперь же, когда я тебе во всем призналась, ты должен либо отвергнуть меня, и тогда я умру, потому что у меня нет никого, кроме тебя, либо взять меня такой, какая я есть, и проделать все то, что должен проделать мужчина, который обнимает и целует желающую отдаться ему женщину…
Вот так все и произошло… ибо если женщина просит, мужчине деваться уже некуда. А на утро, попросив генерала Скобелева и еще двух офицеров быть моими свидетелями, я взял под руку мою ненаглядную Жаклин, и мы пошли в ближайшую к Цитадели православную церковь для того, чтобы тамошний батюшка обвенчал нас, сделав мужем и женой не только перед друг другом, но и перед Богом и людьми.
Я вошел в каменный круг, посредине которого возвышалась неказистая и невысокая каменная глыба, примерно около метра в высоту. Но даже я почувствовал какую-то первобытную магическую силу, исходящую от этого камня. Ведь это был древний Лиа Фаль, Камень Коронации Ирландской нации, камень, на котором короновались сперва языческие, а потом и христианские Высокие Короли Ирландии.
Вокруг меня были особо отличившиеся воины Ирландской Королевской армии, а также представители исторических Четырех Королевств Ирландии: Улах, или Ольстер, Анвун, или Манстер, Лайин, или Ленстер, и Коннахт. Чуть подальше, у подножия холма, находились делегации от югороссов, конфедератов и шотландцев; вообще-то исторически на этой церемонии должны были присутствовать лишь ирландцы, но я потребовал, чтобы допустили и союзников, пусть и по ту сторону Королевского вала.