Александр Михайловский – Освобождение Ирландии (страница 41)
Как только вход в Дублинский залив был расчищен, в него на полном ходу вошли четыре югоросских быстроходных десантных корабля. Два из них направились севернее, а два — южнее устья реки Лиффи — туда, где вертолетные десанты, закончив свои дела на батареях, захватили для них на берегу плацдармы. Плоские носы БДК мягко ткнулись в берег, и через открывшиеся аппарели на берег стали сходить увешанные оружием югоросские морские пехотинцы. Основой морской пехоты Югороссии были бойцы регулярных рот — греки, болгары, русские и даже турки, добровольно пошедшие на службу в национальную гвардию Югороссии и ее элиту — морскую пехоту. Англичан, раньше оправдывавших все турецкие безобразия, эти люди ненавидели ничуть не меньше, чем ирландцы, и считали, что теперь настала их очередь принести свободу еще одному обездоленному народу, как год назад русские братья принесли свободу им.
Час спустя четыре батальона югоросской морской пехоты и примкнувшие к ним ирландские повстанцы под прикрытием корабельной артиллерии и вертолетов уже контролировали всю нижнюю припортовую часть города вместе с портом. С запада к Дублину уже подходили передовые отряды ирландской кавалерии, расчищающей путь следующей в эшелонах королевской пехоте и иррегулярному ополчению.
Сам виноват. Расслабился и словил пулю, пусть по касательной. Майор Рагуленко меня за такое по головке не погладит, скорее наоборот. Его любимая присказка: «Умри, но сделай!» А тут боевое задание выполнили, но без меня, а меня вот-вот отнесут в лазарет — сам ходить я пока не могу. Конечно, мне еще повезло — попади пуля чуть левее, раздробила бы мне кость, а если чуть выше, то я запросто мог бы записаться в хор кастратов при папской капелле в Ватикане…
Так что все равно обидно. Особенно после Атлона, когда мы смогли взять городской мост с предмостными укреплениями вообще без потерь, даже санитарных. После этого, оставив железнодорожный мост к северу от города другим частям, мой взвод внаглую подошел к вокзалу, который охраняли с десяток людей, вооруженных допотопными винтовками. Это были протестанты из Белфаста — гроза безоружных католиков. Но, увидев нас, они побросали оружие и резво подняли руки вверх. Тем временем другие ребята заняли станцию телеграфа и ратушу.
Когда уже смеркалось, к городу подошли другие части, и мы начали грузиться в сформированный для нас поезд Midland Great Western Railway. На таком я уже один раз ездил, но в третьем классе. А тут мы сели в состав, предназначенный только для протестантов. Он был сформирован из вагонов первого и второго классов, а также теплушек для скота, куда мы определили наших лошадей. Моему взводу, увы, достался вагон второго класса, но началась наша поездка с совещания у майора Рагуленко, куда меня, к моему удивлению, тоже пригласили.
— Господа офицеры, — сказал он, — наша следующая цель — Киллмейнхемская тюрьма. Орешек покрепче, чем в Атлоне.
Да, подумал я, были там, знаем. До сих пор помню тот черный день, двадцать седьмого февраля шестьдесят шестого года, когда в комнату, которую я снимал вместе с другими студентами, ворвались местные «бобби», выхватили меня из кровати и, не дав даже одеться, прямо в пижаме и тапочках повели неизвестно куда под февральским дождем. На вопрос — за что — ответили:
— Заткнись, сволочь!
После второго вопроса последовал удар по почкам, и я счел за благоразумие замолчать. Меня подвели к веренице таких же несчастных и погнали на запад, по южному берегу реки Лиффи, вдоль студенческих пивных и унылых промышленных зданий.
Ворота Киллмейнхемской тюрьмы я узнал сразу — пять жутких изваяний, то ли драконов, то ли гидр над ними я уже видел, когда приходил на свидание к своему кузену Эдуарду. Я уже тогда обратил внимание, что проход к ним закрывали башни слева и справа. Но теперь из их окон на нас смотрели стволы штуцеров. Потом нас ввели внутрь, раздели догола, проверили все дыры и бросили нам полосатую одежду:
— Одевайтесь, свиньи!
Далее последовали длинные темные коридоры, за которыми вдруг открылся огромный светлый трехэтажный эллиптический зал — потом я узнал, что его именовали «паноптикум» — с вереницей дверей вдоль стены на каждом этаже. На площадках стояли тюремщики, кто с ружьями, кто с плетками. Меня провели на верхний этаж и впихнули в узенькую камеру на двух человек. Двухъярусная кровать, проход в два фута, два матраса, кишащие клопами и вшами, грубые шерстяные одеяла, небольшое зарешеченное окно под потолком, тяжелая железная дверь с закрытым окошечком, затхлый воздух… На нижней койке сидел человек чуть старше меня.
— Ты кто? — спросил меня мой новый сосед.
— Томас Галлагер, сэр, — назвал я английскую форму своего имени.
— Не Галлагер, а О’Галлахор, — сказал тот. — Ты же фений, и должен знать свое настоящее имя.
— Да не фений я! — в отчаянии воскликнул я. — Студент, учусь на инженера. Мне девятнадцать лет всего.
— Слушай, — прищурился мой сосед, — ты очень похож на Эамонна О’Дуфаха.
— Кого? — переспросил я.
— Эдуарда Даффи на английском, — любезно пояснил мой собеседник.
— Он мой двоюродный брат, — гордо ответил я.
— Тогда понятно, — взгляд моего сокамерника смягчился. — Родственник видного фения для них тоже враг. Хоть ты и говоришь, что не фений. Так что имей в виду.
— А что со мной будет? — поинтересовался я.
— Спроси чего-нибудь попроще. Я-то тут уже три месяца, и не знаю, что будет со мной. Хотя я — фений. Джон Кейди по-вашему. Шон Када по-нашему.
И потянулись день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем. Утром и вечером нас кормили едой, которую на воле я не дал бы и собаке. Тогда же приносили и небольшой тазик воды, которого едва хватало на то, чтобы помыть руки. Два раза в неделю нас выводили на прогулку; тогда же позволяли помыть лицо в небольшой ванночке, причем той же водой, что и других заключенных. Свиданий мне не разрешали — уж не знаю почему. Наконец, третьего сентября, за мной пришли и отвели меня в суд, располагавшийся рядом с тюрьмой. Там мне сообщили, что меня решено выпустить под залог в десять фунтов — это больше, чем месячный доход моего отца, и что залог уже внесли. А вот обвинения мне так и не предъявили.
Когда я вышел, ко мне подошел незнакомый человек.
— Мистер Галлагер? — спросил он, а когда я кивнул, добавил: — Я от вашего кузена. Следуйте за мной.
Далее — поезд до Голуэя, где меня посадили на корабль, следовавший в Нью-Йорк. Выбор там был невелик — разнорабочий, либо грузчик; для любой другой работы, а также для учебы, ирландский акцент был практически непреодолимым препятствием. На последние деньги я купил билет на поезд до Денвер-Сити, и последующие десять лет провел на Диком Западе, попеременно воюя то с индейцами, то с бандитами, потеряв фениев из виду. А прошлой осенью я вдруг вновь увидел того самого человека, который когда-то встретил меня у Киллмейнхема.
— Здравствуйте, мистер Джонсон! — именно так он представился мне в тот раз.
— На самом деле меня зовут Мак-Брайд, — усмехнулся тот. — Не ожидал вас здесь увидеть. Не хотите ли пропустить по стаканчику? Хотя, конечно, виски здесь паршивый, не чета ирландскому.
Было еще рано, и в салуне почти никого не было, только пианист что-то наяривал на вконец расстроенном инструменте. Мак-Брайд увел меня в другой угол, и после того, как нам принесли виски и бифштексы, сказал:
— Мистер Галлагер, вы что-нибудь слышали про Гуантанамо?
Вот так я и оказался на далекой Кубе, где мне посчастливилось попасть в спецназ майора Рагуленко. Дальнейшее вы знаете.
А теперь я сидел перед планом Киллмейнхема и рассказывал, где что находится и как оно выглядит на самом деле. Другие дополнили мой рассказ — в камерах восточного крыла, куда едва умещались двое, теперь сидит по пять-шесть человек, в камерах на четверых в старом, западном крыле — десяток или даже дюжина. А в башнях у входа теперь разместили два дополнительных взвода «красных мундиров».
Слон — так мы называли между собой майора — усмехнулся и спросил:
— А какого размера окна у башен?
— Немаленькие.
— Ну что ж, гранатометы у нас есть, пулеметы тоже. Но пробиваться через основные ворота мы не будем. Так, устроим небольшой тарарам. А тем временем взорвем наружные стены — здесь и здесь, благо есть чем. Далее…
После совещания я вернулся к своему взводу. Сиденья были мягкие, удобные, хоть это и был лишь второй класс, и я, сказать честно, очень быстро задремал.
Казалось бы, спал я всего ничего, когда вдруг послышалась команда, и мы покинули свой роскошный поезд и оказались на забытом богом полустанке. Где-то на востоке небо уже светлело, и можно было разглядеть, что в окрестностях было пустынно; но на восток, чуть южнее путей, уходила довольно-таки утоптанная дорога. Взятые с собой коноводы уже выводили лошадей, и минут через десять наш отряд отправился по этой дороге по направлению к Киллмейнхему.
Второй роте, в которую входил мой взвод, досталось то самое восточное крыло, в котором я провел семь незабываемых месяцев. Как и было намечено, вскоре после начала «тарарама» у ворот произошел взрыв стены, и мы ворвались во двор — тот самый, куда нас иногда выпускали на прогулку. Сейчас он был заставлен виселицами и телегами, на некоторых из которых лежали трупы. А вот тюремщиков не наблюдалось, зато было пять солдат в красных мундирах. Впрочем, увидев нас, они, как и их собратья в Атлоне, предпочли резво поднять лапки.