Александр Михайловский – Освобождение Ирландии (страница 22)
— Это все, конечно, правильно, — кивнул Тамбовцев, — только я категорически против оккупации самой Англии. А без этого нам наших будущих «партнеров» от зловредности не отучить. Ну, нет у нас для этого необходимых сил и средств. Ведь ранее мы приходили в места, где нам были рады, а наших солдат считали освободителями. Для оккупации территории противника надо иметь сил на порядок больше, чем для защиты ее же от внешнего врага.
— Хорошо, — сказал адмирал Ларионов, — можно уступить право оккупировать территорию Англии немцам…
— Этого не стоит делать, Виктор Сергеевич, — Тамбовцев поднял руку, прервав адмирала, — немцы как оккупанты ничуть не лучше англичан. Знаем мы это и по своей истории, и по недавно закончившейся франко-прусской войне. А раз мы их запустим на острова, то мы в итоге и будем отвечать перед потомками за все их деяния. Они тоже такое могут учудить, что и Тимур с Чингисханом в гробу перевернутся.
— Тогда, — сказал адмирал Ларионов, — я попробую утрясти этот вопрос с императором Александром, а вы, Нина Викторовна, переговорите с графом Игнатьевым. Может быть, они выделят тысяч двести штыков для того, чтобы превратить Британию в обычную монархию. Не надо удивляться — на любой другой государственный строй русский император вряд ли согласится. И королем уж точно будет его приятель Берти, только править ему придется совсем не той Британией, которая была при его матери.
— Хорошо, Виктор Сергеевич, — кивнул Тамбовцев, — Александр Александрович у нас пострадал как-то от нападения наймитов злобных англичан. А посему, ему и карты в руки, а мы тем временем…
— …разбомбим там все военные объекты, верфи и казармы. Тем самым мы обеспечим русскому миротворческому десанту теплый прием во вражеской столице, ибо с падением режима и действующей власти все обыватели просто взвоют от начавшегося в стране беспредела и встретят наших солдат как родных, лишь бы они положили конец смуте и спасли их от бандитов. На этом все, товарищи, думаю, что решение принято.
— Да, это так, — подтвердили Тамбовцев и Антонова, вставая со своих мест.
Только что в этой комнате Британскую империю осудил суд военного трибунала и вынес ей смертный приговор по совокупности множества преступлений. До приведения его в исполнение, и тем самым освобождения порабощенных народов, оставалось чуть меньше месяца.
Открылась дверь камеры, и изрядно подвыпивший человек в красном мундире и с нашивками сержанта на рукаве заорал:
— А ну все на выход!!
— Куда? — переспросила женщина лет тридцати, стоявшая рядом со мной, как будто и так не было понятно.
— В ад, шлюха! — закричал сержант и ударил ее кулаком в лицо.
Женщина упала, и чей-то голос осуждающе произнес:
— Клич, ты что, с ума сошел? Нам что, ее теперь на руках таскать?
— Поговори тут у меня! — рявкнул тот, кого назвали Кличем. — Ты и ты, несите ее. А вы, свиньи, на выход!
Я попытался что-то проблеять, типа:
— Сержант, это ошибка, я протестант и самый верный подданный его величества…
И тут мое тело вдруг пронзила сильная боль — это уже постарался кто-то из-за спины. А сержант Клич завопил:
— Врешь ты все, сука католическая! Как на плаху, так вы все протестанты! А ну, пошел!..
Еще недавно я жил совсем неплохо. У меня был приличного размера участок земли у Лимерика, который мне удалось со временем увеличить втрое. Сначала арестовали моего соседа с запада, про которого я состряпал весьма удачное письмо и передал его через родственников в городе куда надо. Его арестовали, а мне удалось заполучить его землю за сущие пенни. Потом мой сосед с востока добровольно продал мне свою землю почти даром, так что на этот раз мне не пришлось прибегать к таким же мерам. Я уже строил новые склады по соседству с имеющимися. А мой родственник на таможне сумел пристроить у меня крупную партию оружия, принадлежавшую какому-то американцу, причем по завышенной цене. Все, как мне казалось, складывалось удачно.
А шесть дней назад в Лимерик пришли «красные мундиры» и начали шерстить папистские кварталы. Людей десятками сажали в поезда, уходившие куда-то на восток. Сначала кто-то пытался сопротивляться, но армейцы не церемонились — улицы католических трущоб были забиты трупами тех, кого застрелили при задержании или при попытке бегства. На следующий день в местных газетах появился текст акта Парламента «О зачистке Ирландии от мятежников и сочувствующих мятежу», в котором были подтверждены полномочия армии в «аресте и уничтожении» мятежников и сочувствующих им. Кроме того, в них содержался призыв к населению докладывать о подобного рода элементах. А на обитателей католических районов была наложена повинность — они были обязаны «в течение 24 часов» убрать с улиц и закопать трупы мятежников.
Я, конечно, сразу написал про Джона О’Брайана и Лиама О’Рейли и отнес это письмо своей родне в ратушу. Пришлось отвести несколько чиновников в близлежащий ресторан, который, как ни странно, был открыт, и проставиться по полной — ведь в скором времени мне должны будут перейти и их склады. Я так напился, что решил заночевать в одной из комнат над рестораном, где и проснулся в объятьях какой-то из сотрудниц этого заведения, а проще говоря, местной шлюхи.
Хоть здесь такой профессией занимаются только вонючие папистки из трущоб, но я все равно не выдержал и чуток покувыркался с ней. Кинув ей шиллинг, я направился к себе в поместье, и тут произошло непоправимое.
У моего дома дежурили трое солдат в красных мундирах и с ними офицер.
— Майкл Мак-Фол? — строго, с металлом в голосе спросил меня офицер.
— Для вас господин Мак-Фол, — самодовольно ответил я, еще не подозревая о том, что произойдет дальше.
— Майкл Мак-Фол, — отчеканил офицер, — вы обвиняетесь в государственной измене и поддержке мятежа.
У меня от неожиданности даже дыхание сперло.
— В мятеже и измене?! — воскликнул я. — Да вы знаете, кто я такой?! Я протестант и верноподданный!
— Где вы были вчера ночью? — строго спросил офицер.
— В Лимерике, в «Молли Малоун», — ответил я.
— А где вы были после посещения этого заведения? — последовал следующий вопрос.
— Там же и заночевал, — ответил я, так толком ничего еще не понимая.
— Кто-нибудь может это подтвердить? — продолжил офицер свой допрос.
Я замялся. Не стоило жене знать о моих утренних кувырканиях. У нее рука тяжелая…
— Так что, вы не можете ничего придумать? — спросил офицер и махнул рукой своим солдатам. — Берите его!
— Да нет, не надо! — испуганно воскликнул я. — Дело в том, что я был там с дамой!
— Что за дама? — заинтересованно спросил офицер.
— Не знаю, как ее зовут… — замялся я.
— Будете врать своей жене! — рявкнул офицер.
Меня охватило возмущение подобным бесцеремонным допросом, и я выкрикнул:
— А какое вы имеете право со мной так разговаривать? Вы знаете — кто я такой?
— Знаем, — кивнул офицер. — Вчера ночью из всех ваших складов был вскрыт именно тот, в котором хранилось американское оружие и боеприпасы. Где это оружие? Где оно, я вас спрашиваю? — и офицер дал знак одному из солдат, который со всей силы врезал мне под дых.
Когда я немного отдышался, то жалобно спросил:
— А где охранники? Они вам могут все рассказать.
— Нет охранников, нет ни единого, — сказал как отрезал офицер. — Так что, сами все расскажете, или мы должны вам помочь?
Меня били долго, так и не поверив ни единому моему слову, хотя я пытался найти какие-нибудь оправдания. Потом связали и бросили на телегу, после чего отвезли с другими такими же избитыми на вокзал, где нас загнали в вагон для скота. Целый день нам не давали ни есть, ни пить, было холодно, пахло мочой и испражениями — всем приходилось стоять впритирку друг к другу, и не было возможности облегчиться, кроме как прямо в штаны. Потом двери вагона открылись, и мы оказались на какой-то железнодорожной платформе, откуда под конвоем нас отвели в Килмейнхемскую тюрьму. Тех, кто по дороге падал — а таких было немало, — рывком поднимали и заталкивали обратно в толпу задержанных, а кто опять падал — расстреливали на месте.
Так и не дав ни поесть, ни помыться, нас загнали в камеры. В той, где я оказался, были четыре кровати, с которых, впрочем, убрали матрасы. Нас там оказалось не менее двадцати: вперемежку мужчины, женщины и даже дети — младшему было, наверное, лет девять-десять. Конечно, все, кроме меня, были папистами и мятежниками. Я же думал, что завтра расскажу все судье о том, что в отношении меня произошла чудовищная ошибка, и что меня после этого отселят от этих нелюдей в нормальную камеру, а потом и совсем отпустят.
Но теперь нас всех вместе гнали во внутренний двор, к помосту, над которым с балки свисали восемь петель, в каждой из которых висело по человеческому телу. Отделив восемь человек из нашей толпы, сержант Клич показал на мертвые тела и заорал:
— Снять! И погрузить вон туда, — он рукой указал на телегу, запряженную двумя унылыми клячами, на которой уже лежало несколько трупов. Рядом с ними стояли такие же телеги, но пустые.
Я встал на табурет и начал вынимать тело из петли, и вдруг увидел, что это не кто иной, как Джон О’Брайан, на которого я намедни накатал донос. Труп упал вниз, и я потащил его к телеге, с трудом взвалив его на груду тел.