Александр Михайленко – Десять писем, которые я не отправил (страница 1)

Александр Михайленко

Десять писем, которые я не отправил

Глава 1 – Коробка

Я всегда думал, что человек привыкает ко всему – к одиночеству, к тишине в хрущёвке, к звуку батарей, о которые по ночам бьётся воздух, к собственной усталости, которая въедается в кости, как плесень в старые стены. Но есть вещи, к которым не готовишься. Которые падают на тебя внезапно, как ледяная вода, и ты не знаешь, чем дышать.

В тот вечер Питер был особенно мокрым. Казалось, что дождь идёт не сверху, а отовсюду: из тротуаров, из стен домов, из меня самого. Я возвращался с бессмысленного фриланс-заказа – очередная CRM для людей, которым не нужен ни код, ни жизнь, ни мысль – лишь бы работало. Квартиру на Василеостровской я снимал уже три года, и за это время она стала похожа на меня: тихая, усталая и почти пустая.

Перед подъездом я задержался на минуту. Привычка. Подумать, вздохнуть, стереть с себя дневную муть. Но эта минута почему-то тянулась дольше обычного. Будто что-то вокруг уже знало, что моя жизнь сейчас хрустнет по швам.

Почтовый ящик стоял грязный, перекошенный. Обычно там – реклама, счета, иногда письмо от налоговой. Но сегодня внутри лежало что-то чужое. Коробка. Маленькая, когда-то белая, теперь серо-желтая от времени. Завязанная бечевкой. Без обратного адреса.

Я взял её в руку – и меня будто ударило. Какая-то холодная дрожь пробежала по спине. На коробке лежала записка. Маленький квадратик бумаги, аккуратный, будто вырезанный из школьной тетради.

«Тебе это нужно больше, чем мне.

Катя.»

Я перечитал имя три раза. Катя. Ничего мне оно не говорило. Ни лица, ни образа, ни тени в памяти. Но почему-то почувствовал – это не ошибка. Коробку оставили именно для меня.

Поднялся в квартиру, не разуваясь. Захлопнул дверь. Поставил коробку на кухонный стол. В комнате было холодно, как бывает в старых квартирах, где батареи живут своей жизнью, а хозяин – своей. Я включил настольную лампу – единственный теплый свет в этом месте.

Коробка открылась с сухим звуком. Внутри лежали письма.

Десять конвертов. Старых, пожелтевших, с загнутыми углами. И каждый – подписан знакомым почерком. Почерком, который я не видел пятнадцать лет. Почерком, который помнил лучше собственного.

Почерком моей матери.

Воздух в комнате стал тяжёлым. Словно стены придвинулись ближе. Каждый конверт был датирован:

2000, 2002, 2004, 2006…

Десять писем. Десять лет её жизни. Десять лет её слов, которые никто не прочитал.

Сердце забилось странно – будто глубоко, издалека. Я взял первое письмо. Дата: 12 января 2000 года. Четыре дня после моего четвертого дня рождения.

Внутри дрогнуло что-то древнее и забытое. Я неосознанно уселся прямо на пол. Коробка дрожала в руках.

Я боялся открыть письмо.

Боялся услышать голос, которого нет.

Боялся почувствовать то, что так долго в себе убивал.

Но я разорвал конверт.

И мама заговорила со мной.

Строки были простые. Обычные. О самых бытовых вещах: как я сказал слово «папа», как побежал к фотографии отца, которого не видел месяцами. Как она боялась, что он снова уедет в командировку на полгода. Как ей тяжело одной. Как она хочет, чтобы мы были семьей – настоящей, живой.

Я читал и чувствовал, как пальцы становятся ледяными. Как горло сжимается. Как глаза наполняются болью, которой я не позволял жить много лет.

Я не плакал с четырнадцати.

С того дня, когда её не стало.

Но сейчас, в этой кухне, под тусклой лампочкой, я почувствовал, как по щеке скользнула первая тёплая капля. Потом вторая. Потом я уже не понимал – дышу ли, жив ли, или просто разваливаюсь.

Мама писала о любви. О страхах. О том, что я – её смысл.

И я понял, что всё это время жил с пустотой, которую сам же пытался не замечать.

Письмо дрожало в моих руках.

Я поднял взгляд – и увидел своё отражение в потемневшем оконном стекле.

Усталые серо-зелёные глаза.

Тот самый человек, который перестал чувствовать слишком рано.

Ночь тянулась вязко, но я не мог оторваться.

В груди росло что-то новое – или старое, возвращающееся.

Я не знал.

Но пока я сидел там, среди тишины и шёпота прошлого, я понимал одно:

эти письма изменят всё.

Я ещё не знал, как.

Не знал, зачем.

И уж точно не знал, кто такая Катя.

Но внутри меня впервые за многие годы возникло ощущение, будто кто-то зовет меня вперёд.

И я чувствовал – это только начало.

Глава 2 – Дорогой Серж…

Я почти не спал. После первого письма ночь превратилась в темное, вязкое пространство, в котором я сидел за кухонным столом, слушая, как холодильник сипло дышит, будто старик в больничной палате. Виниловый проигрыватель в соседней комнате молчал – я даже не включил его, хотя обычно ставил пластинку автоматически, сразу после работы. В ту ночь хотелось тишины. Или, может быть, я просто боялся, что любой звук разрушит fragile покой – то хрупкое состояние между слезами и онемением, в котором я застрял.

Первое письмо лежало передо мной, сглаженное ладонью. Я перечитывал его снова и снова, будто пытался прожить каждую строчку не четырехлетним мальчиком, а взрослым мужчиной, который наконец понимает, что такое любовь матери. И что такое её одиночество.

Было около четырех утра, когда я понял, что всё равно не усну.

Я встал, включил газовую плиту, поставил чайник. В старой кухне был запах железа, влаги и немного – старины. Как будто я живу не в двушке, а в музейном экспонате, который давно пора списать. Я привычно провел рукой по волосам – эта утренняя сутулость была во мне с подростковых лет. Программирование когда-то спасало меня от мира, но теперь превратилось в ещё один способ уставать.

Чайник зашипел. Я налил крепкий чай – без сахара, как всегда. И, пока пар поднимался в воздухе, потянулся за вторым письмом.

Датировано: 3 сентября 2000 года.

Тот же почерк. Тот же тёплый наклон букв, которым она подписывала записки на холодильнике.

«Дорогой Серж…»

Я глубоко вдохнул и разорвал конверт.

Письмо было длиннее первого – почти вдвое. И каждая фраза ударяла сильнее, чем предыдущая.

Мама писала о том, что отец снова собирался в командировку. Что он обещал быть на моём дне рождения, но опять не смог. Что я сказал «папа» и побежал к фотографии, стоящей на телевизоре. Как она улыбнулась, а потом расплакалась – тихо, чтобы я не понял.

Она писала, что любит его. Что ненавидит то, как он исчезает. Что боится быть ненужной. Что я расту слишком быстро. Что иногда она просыпается ночью, слушает моё детское дыхание и думает: «Если бы только он был рядом…»

Я почему-то сжал письмо так, что пальцы побелели.

Я помнил детство фрагментами – запахи, звуки, куски событий, будто обрывки старой плёнки. Помнил её тёплые руки, её голос. Помнил, как она сидела на ковре, рисовала со мной и смеялась. Но я не помнил её слёз.

И мысль о том, что она плакала по ночам, когда думала, что я сплю… эта мысль врезалась в меня острой костью.

Я продолжил читать.

Дальше – как будто случайная фраза, но именно она сломала меня.

«Илья сегодня заснул на моём плече и сказал тихо: “Папа придёт завтра?” Я сказала – да. Не знаю, правильно ли».

У меня перехватило горло.