Александр Мендыбаев – Десять тысяч дней осени (страница 7)

— Ладно. Если нельзя от тебя позвонить, давай к соседям схожу. У кого-то же есть…

— Нет у соседей. Ни у кого в городе связи нет, иначе дали бы о себе знать. Есть пора. Пошли, мяса возьмем.

Дархан осмотрел кухню и понял, что нет в ней никакого холодильника, а брат уже напяливал истрепанную обувь. Они спустились в подвал, откуда пахнуло сыростью и плесенью. Дыррр-дыррр, жужжало-тарахтело динамо в фонарике, Алмаз привычно добрался до железной двери, запертой на увесистый замок, который он отпер длинным замысловатым ключом. Делал он это почти в полной темноте, стало понятно, что Алмаз знает тут каждый угол. В подвальной клетушке было невыносимо холодно. Висело на крюках желтоватое, явно высоленное мясо, на полках рядами стояли соленья и стеклянные банки с самодельной тушенкой. Что-то пахнущее было завернуто в промасленные газеты. Выбрав порядочный кусок, Алмаз внимательно посмотрел на брата.

— Слушай. А свари беш? Я сто лет беш не ел. У меня и лук свежий есть. И мука. Яйца… где же они, черт возьми, — Алмаз стал шарить в узкой корзинке в углу полки и выудил оттуда три яйца, — Вот… хватит?

Дархан пожал плечами.

— Двух даже хватит.

Алмаз, кивнув головой, осторожно положил лишнее яйцо обратно в корзину.

В доме нашлось полкило картошки, вместо скалки тесто катали бутылкой из-под лимонада.

— Да что ты его давишь, как пластилин. Нежнее катай, нежнее. Вот так. Теперь муки еще присыпь. Вот. Молодец. Тесто таким должно быть, чтобы сквозь него газету читать можно было.

Алмаз старался на совесть. Какой он фармацевт? Хирург от Бога. Только готовить ни черта не умеет. Мать готовила великолепно. По большим праздникам стряпал национальные блюда отец. Дархан еще с детства всем грозил, что испечет в духовке пельмень размером с грелку. А вот Алмаз как-то стряпню не освоил. Но сейчас выполнял все команды Дархана и выполнял на совесть. Мясо Дархан варил долго, три с половиной часа. Хорошее мясо, в меру жирное.

— Много я ездил по Казахстану. В городишках условия те еще. То света нет, то воды. Но чтобы даже и газа… это ты в порядочную жопу умудрился залезть.

Алмаз, улыбавшийся всего мгновение назад, посмурнел и отвернулся. Дархан осек себя. Здесь, на этой узкой кухне, стряпая бешпармак, они на время забыли вражду и обиды. Ну чего брат обиделся? Дархан думал и не мог никак понять. Возможно не хотел вспоминать о реальности. Дипломатично прокашлявшись, Дархан попросил:

— Ты это, бауырым, таганок немного притормози. Кипит сильно. А надо, чтобы едва-едва.

Шуруя кочергой, брат выправил огонь. Тесто, нарезанное на ромбы размером с пол-ладони, успело подсохнуть. Дархан, указав на него пальцем, сказал:

— Давай, опускай сочни в бульон.

Осторожно снимая сочни с расстеленной газеты, Алмаз пытался разглядеть, видно ли сквозь них шрифт. Дархан, заметив это, улыбнулся.

— Давай, только осторожнее. Не кидай. Просто опускай. А я буду мешать.

Пока возились с сочнями и разбирали отваливавшееся от костей мясо, подоспел и туздык — луковые кольца, припущенные в крутом бульоне с перцем. Давно уже по всей квартире разносился дивный и такой родной запах бешпармака. Сварилась картошка. Не канонично, зато очень вкусно. Нашли самую большую тарелку, на нее выложили мясо, по краям — сваренные, мягкие полупрозрачные сочни и немного картошки, сверху приготовленный лук. Все это великолепние густо посыпали черным перцем. Беш был готов. Дархан, черпанув бульона, налил первую пиалку сорпы брату.

— Ешь, давай. Небось сто лет уже настоящий беш не пробовал.

Брат лишь смеялся и кивал головой. Он действительно изголодался по главному блюду любого казаха, хватал мясо и тесто, запивал сорпой, закатывая от удовольствия глаза. Дархан не был голоден. Когда готовишь голод всегда куда-то исчезает. Но, наблюдая за братом, понимал, что сейчас это не просто перекус. Это сакральная трапеза, существующая испокон веков. Трудно оставаться врагами за щедрым дастарханом. Они ели беш, пили сорпу, а чуть позже крепкий чай и смеялись от счастья.

Когда трапеза была окончена, братья поняли — за окном глубокая ночь, точнее — раннее утро. Спать в комнате, потравленной хлоркой было все еще невозможно. Оставив окна нараспашку, Алмаз решил не запирать дверь. Напротив, он распахнул настежь окно в кухне, создав сквознячную тягу — к рассвету все выветрит. Алмаз приставил к кровати баллон с хлоркой и кинул Дархану потертый солдатский респиратор.

— На. Если снова придет Артық, придется травить. Но она не должна прийти.

Покрутив респиратор в руках, Дархан спросил.

— Откуда знаешь?

— Так Шара же сказала. Закир нашел…

— Что… что он нашел?..

Стараясь переменить тему, Алмаз встал с постели, подошел к окну.

— Давай приоткроем. Еще не так холодно. Я одеяло достану. Широкое. Верблюжье. Перебросившись парой воспоминаний, братья крепко уснули.

Рано утро Алмаз ушел куда-то, брату велел не высовываться и на улицу не выходить. Позавтракав остатками беша, Дархан решил, что в такую мерзкую погоду лучше всего отлежаться в постели, залечить раны. Так и получилось. Продрыхнув до позднего вечера, он проснулся лишь на пару минут, когда вернувшийся Алмаз ложился в кровать. Дархан думал, что крепко выспался и сейчас, ночью, ему и вовсе не уснуть. Но отрубился, едва Алмаз пожелал брату спокойной ночи.

Тревога. Дархан вскочил посреди ночи, чувствуя, как тревожно колотится сердце. Прямо в распахнутое настежь окно светила яркая луна. Это было странным. Алмаз сидел на кровати и дрожал всем телом, лихорадочно заряжая ружье. В дверь громко и настойчиво постучали. Сомкнув ружье хлестким щелчком, Алмаз осторожно подошел к двери и как можно громче крикнул:

— Нас тут много, у меня оружие, буду стрелять!

Дархан выскочил в коридор вслед за братом, но тот приложил палец к губам. Из-за двери раздались грубые голоса:

— Открывай, Алеке. У нас боец в чок попал.

Даже сейчас, во тьме, Дархану удалось разглядеть безумное облегчение в глазах брата. Жестами, он попросил его спрятаться в комнате и ни за что из нее не высовываться. Крепко заперев дверь в комнату, он вернулся в прихожую.

— Сейчас… ключ ищу. Почему так поздно? Зачем в больницу не унесли?

Ответа не последовало лишь снова настойчиво застучали в дверь. Слышно было, как Алмаз отпер замок. По грохоту обуви Дархан понял, что пришедших несколько человек. Совсем чужим, фальшивым, каким-то сварливым голосом Алмаз ворчал:

— Че ломитесь, как в сарай? Дверь сломаете, все Закиру скажу, будете день и ночь квартиру охранять.

— Не пыли. Давай, доставай свои пинцеты. Лечи.

Что-то грузно опустили на пол.

— Господи, что это с ним?

— Говорю же, в чок попал. Супруга сказала, спали уже. Точнее он спал, она на кухне возилась. Потом в комнате так загремело, что она от страха сковородку выронила. Забегает, а там все вверх дном. И кровища по стенам и полу.

— Даже на потолке была, — судя по голосу, говорил подросток, совсем еще мальчишка. Дархан крепче взялся за ручку двери, чтобы если что, броситься на помощь брату. Он слышал, как брат бегает по квартире, тащит что-то в коридор, суетиться. Пришедшие продолжили свой рассказ.

— Давай, медицина, быстрее. Закира это то ли друг, то ли родственник. Тетка в одном белье до патруля добежала…

Снова рассказчика перебил подросток.

— Закир с нами связался по рации. Мы туда. В простыню его закатали и к вам. Благо, что в паре кварталов…

— Что ты ему в глаза фонариком светишь, жив он или нет?

Дархан слышал, как что-то шуршит, двигается, стучали инструменты, ножницы резали ткань.

— Жив… но… он… фарш. Не жилец. Минут десять-пятнадцать. Может полчаса…

— Ну так коли ему все, что есть, уколы делай. Быстрее, Алеке, ты же понимаешь, что будет, — голос кричал скорее от отчаяния, чем от гнева.

— Эй, солдат. Ты на меня не ори. Я тебе сказал, что не буду тратить лекарства и возиться с тем, кто умрет. Думаешь, я вас, сопляков, испугался? А ну дай сюда рацию. С Закиром говорить буду.

Зашипела, запикала рация. В ночной квартире раздавалась какофония позывных и ложных писков:

— Жолбарыс, Жолбарыс, патруль четыре. Жолбарыс, Жолбарыс, патруль четыре, прием.

Сквозь треск раздался заспанный густой бас.

— Вы что там, совсем охренели⁈ Докладывайте!

— Закир-ага, простите. Пожалуйста простите. Тут доктор родственника вашего лечить не хочет. Говорит, каюк ему, лекарства не стоит тратить.

— Передайте ему рацию.

Слышно было, как рацию дали Алмазу.

— Алеке? То, что они говорят, это правда?

Несчастный брат вмиг растерял всякую браваду. Скорее оправдываясь, чем утверждая он засыпал медицинскими терминами, поясняя причину своего отказа.

— Вы поймите, Закир-ага, даже если я вколю все запасы, это человека не спасет. Вы же сами завтра кого-то еще притащите, а мне лечить будет нечем. Да и у Шары запасы на исходе. По вашей же инструкции — лечим тех, кого можно спасти.

Голос на том конце линии стал тихим, вкрадчивым и смертельно опасным.

— Так говоришь, сделать ничего нельзя?

— Нельзя, Закир-ага. Парень — фарш. Мы его даже до больницы…

— Передай рацию старшему.

Снова было слышно, как рацию приняли, прибавив громкость.