Александр Мелихов – Каменное братство (страница 39)
И она ничуть не удивилась, только стала светиться еще ярче, когда энергокристаллы начали консервировать совершенно неслыханную энергию по отношению к массе: она давно знала, что ее возлюбленного ждет триумф. И его доклад на Мельбурнском конгрессе действительно был назван главной сенсацией десятилетия, уже в вечерних австралийских газетах чернели жирные заголовки: «Кристаллическая бомба», «Вулкан в кристалле» и даже «Русские наступают».
Возвращение на родину осуществилось не менее сенсационно: почетный конвой встретил триумфатора прямо у трапа, а паспортный контроль он проходил уже в наручниках. Профессор Бережков был обвинен в разглашении государственной тайны и в продаже технологий двойного назначения.
Более даже возмущенная, чем испуганная, Леночка бросилась к экс-директору института академику Куропаткину, неуклонно выдвигавшему Бережкова в членкоры, невзирая на то, что его так же неуклонно прокатывала московская мафия. В последние годы Куропаткин был повышен до президента, дабы не мешать новому директору сдавать помещения и распродавать технику, но кабинет и авторитет за собой удержал. Куропаткин был аристократичен, как постаревший Штирлиц, и потому Леночка нисколько не сомневалась, что он подпишет любое письмо в защиту гениального ученика.
Но Куропаткин встретил ее почти надменно.
– Что вы хотите, чтобы я подписал? Что он выдающийся ученый? Пожалуйста, я подпишу. Но это не имеет никакого отношения к существу дела, к разглашению государственной тайны. А также к тому факту, могут или не могут его энергокристаллы иметь военное применение. Этого никто заранее знать не может. Когда Ферми облучал медленными нейтронами всю таблицу Менделеева, тоже никто не мог знать, что из этого выйдет ядерная энергетика. А заодно и атомная бомба.
– Но тогда ни о каком открытии вообще нельзя рассказывать, всегда потом может оказаться…
– Правильно. Поэтому надо руководствоваться законом. Стоит на теме гриф секретности – значит нельзя разглашать, не стоит – значит можно. Сходите к Вусу. Если он напишет, что бережковские отчеты уже рассекречены, мы так и напишем. А если нет, не имеет никакого значения, большой Бережков ученый или маленький. Когда Бор захотел поделиться с Советским Союзом секретом атомной бомбы, Черчилль угрожал ему судом за государственную измену. Защитник демократии, напоминаю. А Бор был, уж простите, никак не менее гениален, чем Бережков.
И Леночка поняла, что Куропаткин тайный сталинист, а демократом только притворялся.
Уже начиная мертветь, она разыскала Вуса в его норке, и даже сквозь нарастающий ужас не могла не заметить, что он из белого мышонка за эти годы превратился в серебристого. Поседел, догадалась она. Испуганно шевеля серебряной щеточкой усиков, Вус только отнекивался: я эти решения не принимаю, мне что спустят, то и делаю, снимут наверху гриф секретности, и я сниму, не снимут – я не могу написать, что сняли, это подсудное дело…
И вдруг подтянулся:
– Не толкайте меня на преступление!
– А кто может снять гриф секретности?
– Это специальная комиссия должна собраться, в Москве. Из министерства, из академии, из фээсбэ… Но попросите Куропаткина, его знают, он человек авторитетный…
Похлопотать Куропаткин согласился охотно, но сразу предупредил, что там задействованы большие люди, их быстро не соберешь.
– И все это время он будет сидеть в тюрьме?..
– Что я могу сделать! Но есть такое понятие – подписка о невыезде…
Наступив на гордость и стыд, Леночка позвонила жене Олега. Та держалась ледяным кристаллом в человеческий рост.
– Что вы ему собираетесь объяснить? Ему требуется только то, что можно подшить к следственному делу. Или вы и его рассчитываете соблазнить? Бог в помощь. Но имейте в виду, там обстановка к этому меньше располагает. А телефон, пожалуйста, записывайте. Он внутренний, потому и короткий.
«ОТ СЕБЯ» гласила табличка на помпезной тяжеленной двери. И потом снова: от себя, от себя, от себя, – и наконец унылая вахта, примерно как у них в институте, только вместо сидящего вахтера стоит часовой.
Голос следователя в старой черной трубке был непримирим:
– Если у вас есть новые следственные материалы, шлите почтой. А для душеспасительных бесед у меня нет времени. И личные характеристики подозреваемого тоже нужно подавать в письменном виде. Ну, хорошо, я спущусь, но ровно на две минуты, предупреждаю. Нет, подниматься ко мне не надо, а то потом еще придется с конвоем выводить.
Леночка уже представляла, что к ней спустится какой-то сталинский палач, а из электрического дверного проема возник юный пионер в узком, как щель, черном галстуке. И весь Леночкин напор сразу угас под его встречным напором оскорбленной правоты. «Как это кристаллы его собственные? А кто надбавку за секретность получал? А на каком оборудовании он их разрабатывал? Ах, покупал на собственную валюту!.. А налоги с нее было платить не надо? А ее не надо было декларировать? Государство у нас еще есть или уже нет? Рано вы его списали! Да, мне за державу обидно! Это не я, а ваш Бережков разглашал государственные тайны, возил контрабас, я хочу сказать, контрабанду. А держится так, как будто это мы преступники, а он невинный граф Монте-Кристо! Еще Страсбургским судом нам угрожает, правозащитниками… Ну, с теми-то понятно, если мы кого-то арестовали, значит, он святой. Но ваши западные друзья, я ему так и сказал, из-за вас нас бомбить не станут, мы не Сербия. В общем, хватит. Мы с ним и так слишком долго цацкались, пора его пересадить к настоящим контрабасистам, чтоб до него наконец дошло, где его настоящее место. Да, есть такое понятие – подписка о невыезде. Это решает суд, но я буду против. Он может помешать осуществлению следственных действий. И свидание давать это мое право, а не обязанность. Да, я считаю, это пойдет во вред следствию, вы ему опять будете внушать, что он гений, что ему закон не писан… Вы же сами наверняка выступали против телефонного права, за верховенство закона? Вот я и осуществляю верховенство закона!»
На улице Леночка, раздавленно влачась вдоль сбившихся плечом к плечу фасадов, тщетно пыталась расслышать биение сердца того, кто был для нее в самом точном смысле слова дороже жизни, но окна первых этажей были закрашены в тон стене, а начиная со второго, не мыты с эпохи гласности, и ей оставалось лишь взывать к телефонному праву. Куропаткин, с тревогой, похожей на брезгливость, покосился на ее мертвенно-бледное личико и принялся тут же названивать в Москву. Однако большие люди собраться так и не успели. Зато Бережкова успели перевести в пресс-хату, где с него должны были сбить спесь, для начала окрестив из параши. Но старый боксер пожелал остаться некрещеным и отправил крестителя в нокаут, – и наутро был найден мертвым с заточкой в ухе.
– Зато шкуру не попортили, – успокоили сокамерники надзирателя, обнаружившего труп на шконке.
Он и с полированного ладожского гранита с рваными краями глядел недосягаемым орлом, и только написанная на его лице мальчишеская готовность протянуть руку каждому, кто пожелает к нему взмыть, придавала человеческого обаяния его слишком уж рекламной мужественности.
Рваная гранитная глыба была выбрана со смыслом и даже где-то со вкусом, как однажды выразилась самая близкая мне из кладбищенских завсегдатаек, которую я до знакомства с нею имел бестактность про себя прозвать Пампушкой. Жена Бережкова с миловидными дочерьми, которых, правда, немного портил слишком мужественный отцовский подбородок, навещала глыбу редко, и притом только в теплую пору. Она по-прежнему одевалась по-мужски, чуть ли не в какое-то жокейское галифе с мушкетерскими ботфортами, при кубанке набекрень, и норовила распоряжаться, не вынимая рук из карманов. Сходства с Аленом Делоном я не зафиксировал.
Зато Леночку толком разглядеть мне никак не удавалось, хотя пару-тройку раз в месяц она навещала своего Олега и зимой, и летом. Но, видимо (и совершенно напрасно), опасаясь столкнуться с женой, зимой она всегда приходила на грани иссякания светового дня, а летом натягивала на нос бейсболку с большим козырьком, и когда, худенькая, в футболке или короткой курточке, она возилась у могилы, даже под снегом, припав на колени на пластиковый мешок, что-то поправляя, ее можно было принять за дочь покойного.
Она пыталась продолжать дело своего возлюбленного, но на те гроши, которые удавалось выбить для нее Куропаткину, ничего не удалось бы испечь и самому Бережкову, тем более что поварята на работе при оскудевшем содержании показывались нечасто. Так что Куропаткин, не по дням, а по часам дряхлеющий Штирлиц, заставая ее в лаборатории одну, случалось, сардонически шутил: «Ты как Таня Савичева. Умерли все, осталась одна Таня».
Зато ей удалось отвоевать своему возлюбленному место в нашем престижном уголке. После его смерти уголовное дело было закрыто, а подписанное Куропаткиным Леночкино ходатайство так растрогало занимавшуюся престижными погребениями даму, что она констатировала с некоторым даже приятным удивлением: «У нас там прямо какой-то ученый уголок вырисовывается».
Хотя при жизни Бережков на Виктора Игнатьевича только вскинул бы свои соколиные глаза из-под соболиных бровей: «Что, и он ученый?..» А Виктор Игнатьевич в ответ покосился бы на него с презрительной опаской: оч‑чень сомнительный тип… И Лидия Игнатьевна что-то такое тоже чуяла, раскланиваясь с Леночкой подчеркнуто корректно и высокомерно, с высоты еще и статуса законной жены по отношению к любовнице: ярмарка суеты отнюдь не затихает и у гробового входа.