Александр Мелихов – Каменное братство (страница 34)
Но почему, почему он бесправнее этой хамки? Почему
Да ясно же почему: потому что ей нечего терять ни в репутации, ни в зарплате. А ему есть, он сам этого и добивался всю жизнь: чтобы было что терять.
Но почему же терпят в обществе таких гадких, никчемных… – и снова нечаянно понял: отнюдь не никчемных. Такие, как она, необходимы обществу для всяких непрестижных работ. Мы прикованы к взаимной нужности, как каторжники к общему ядру, совсем уж неожиданно подумалось Виктору Игнатьевичу: взаимная нужда эта согнала нас из лесов в города и заставила, ненавидя друг друга, все-таки подтирать друг за другом грязь или возлагать на себя общие духовные тяготы. Виктор Игнатьевич сам поразился циническому размаху своих обобщений, но чувствовал, что обобщения эти, в сущности, в чем-то не так уж новы для него.
Да, люди эти, увы, нужны ему… А он им? Понимают ли они, что в сравнении с его заботами их собственные дела, и так далее? И снова всплыло непреклонное лицо с волосяной фиолетовой россыпью, – и понял Виктор Игнатьевич, что не ценит эта публика его трудов и ценить не собирается.
Ему вспомнилось, как час назад в таком же точно автобусе он готов был обнять весь мир (умиление собой сейчас представлялось ему готовностью обнять весь мир) – всех этих простых и скромных людей, – а скромность-то их, оказывается, притворная, вот-с оно, оказывается, как-с!
Ну, и как угодно, коли не желаете!
Виктор Игнатьевич пристально оглядел доступную его взору часть пассажиров и всюду обнаружил вопиющую нескромность. Все были откровенно поглощены жалкими собственными делишками. Непременная милующаяся парочка – пресерьезно воркуют, как голубки, ничуть не беспокоясь, что таких, как они, миллиарды уже перебывало на земле и еще столько же перебывает. Бабуся в вязаном платке, расширяющем голову к плечам, покатым из-за того же платка под пальто, делающего ее похожей на мышь (туда же, лезет в автобус!), суетливо спешит захватить свободное место. Веснушчатая худая девица раз и навсегда отвернулась в окно. Другая, смазливо-припухшая, в кожаном пальто (рукав у локтя – ни дать ни взять щиколотка хромового сапога на гармонисте), знать даже не хочется, до какой степени он для нее пустое место: не аспирантка она и не младший научный сотрудник, не способен он ей доставить ни одного из ценимых ею удовольствий – не поделится же он с ней своей зарплатой. Очкастый умник в глубокомысленных моржовых усах стоя читает книгу, наверняка дурацкую. (В этот миг усач не угодил бы Виктору Игнатьевичу, если бы даже читал его собственную монографию.)
Никому и в голову не приходило испытывать к Виктору Игнатьевичу какое-то особое чувство. Суд толпы…
Виктор Игнатьевич встал и с непреклонным лицом, напористо склонив голову, твердой, насколько это возможно во время движения, поступью начал пробираться к выходу. Голос абсолютно официальный, негромкий, без единой фамильярной ноты. Позвольте. Позвольте. Вы сейчас будете сходить? Благодарю.
В подъезде, в почтовом ящике, Виктор Игнатьевич обнаружил большой казенного вида конверт. Опять что-нибудь выпрашивают (что именно выпрашивают, а не, наоборот, предлагают, Виктор Игнатьевич не сомневался: все, что мог, он уже получил). Как ждал он когда-то таких конвертов: сначала от них зависело будущее, потом они превратились в знаки его общественной нужности. Сейчас же он извлек очередной знак признания с угрюмым злорадством, словно завершающую улику. И в лифте Виктор Игнатьевич с мрачным удовлетворением ощущал, как он неуклонно вместе с кабиной надвигается головой вперед, – в таком движении есть что-то упорное, бычье.
Жены не было, и Виктор Игнатьевич, кажется, даже знал, где она, но ему так великолепно удавалась суровая напористость, что не хотелось отвлекаться, вспоминать.
Квартира обставлялась супругой во многом помимо его воли – обстановка плохо вязалась с тем типом образцово чудаковатого профессора, которого он уже начал сооружать из себя. В обстановке было больше преуспеяния, чем простодушной интеллигентности. Однако для нынешней суровой напористости это было самое то.
Вот только к лицу ли она ученому, суровая напористость? И решительный кивок – да, к лицу! Очень кстати вышло, что от кивка упали на лоб, пускай редеющие, волосы, и их пришлось откинуть новым горделивым отбросом головы, как бы ставящим последнюю точку.
Современный ученый – это деятель! В литературе же, а может, просто в воздухе, до сих пор носится тип чудаковатого рассеянного профессора, снимающего галоши при входе в трамвай. Тому каноническому профессору легко было чудачествовать, все больше воодушевлялся Виктор Игнатьевич, в те мифические времена самые предприимчивые шли не в науку, а в коммерцию, где и деньги делались главные, – а сейчас, когда наука превратилась в непосредственную производительную силу… вот у него, Виктора Игнатьевича, и ученый совет, и административный, и партком, и ректорат, и кафедра, а в них Жилин, а в них Коробков… Тоже ведь профессора, но галоши перед трамваем снимать не станут – не‑ет, не станут! От них гляди, как свои галоши уберечь. А соискатели ученых степеней, а родственники абитуриентов, а выход в практику, а прополки-овощебазы, а хоздоговора, полставки, финансовая дисциплина – ведь сколько народу от него зависит материально, и всякий домогается, всякий выпрашивает, – сунься сюда со своей чудаковатостью тот канонизированный старичок в пенсне!
Да вот вам, пожалуйста! Виктор Игнатьевич вспомнил о конверте и, по-государственному хмурясь, уверенно, как патологоанатом, вскрыл его (а как от этих вскрытий замирало сердце когда-то!) – разумеется, снова автореферат диссертации, скоро, кажется, все заделаются кандидатами, работать уже и сейчас некому.
Лицо Виктора Игнатьевича сделалось по-государственному брюзгливым. А это еще что? Алая открытка «С праздником Октября!»: «Уважаемый Виктор Иванович (хоть бы отчество правильно разузнали!)! Поздравляю Вас и Вашу семью (разумеется, и семью!) с на ступающим праздником, сердечно желаю крепкого здоровья, семейного счастья, творческого вдохновения. В заключение убедительно прошу (ага, наконец-то и „прошу“) оказать мне поддержку, которая может оказаться весьма существенной. Буду очень Вам признателен». Подписано: «Ваш земляк» (а земляков у него двести тысяч) – и фамилия. Еще бы, у них в провинции его подпись чего-то стоит.
Фамилия – Виктор Игнатьевич только сделал вид, что незнакомая, а так-то он сразу вспомнил: прошлым летом он заезжал в родной город, и школьный приятель – скорее всего, тоже не случайно – затащил к сослуживцу своей жены, ассистенту под сорок из тамошнего пединститута: хороший, мол, мужик, домашняя наливка и др., и пр.
Уж как тот суетился, как хлопотал, а за наливкой пустился плакаться, что на работе его окончательно доедают, уже кости начали глодать: и лекционные часы отняли, и вечерними занятиями да комиссиями заездили, что ни похуже – все на него, а спасение одно – защита. Так они и защиту тормозят, на последнем обсуждении, например…
Самую тяжелую артиллерию хлебосольный хозяин пустил в ход: наливку подливал, в глаза засматривал, сынишку пятилетнего привлек: покажи
Впрочем, сочувствовать-то Виктор Игнатьевич как раз сочувствовал, поражался даже, но с таким простодушием, что сразу было ясно: он никак не связывает всех этих безобразий со своими служебными возможностями, о которых по скромности своей никогда и не вспоминает. И диссертационной работой хозяина он как бы даже и заинтересовался, но – сугубо научной стороной, не более того.
А тот попрошайка все же прислал свой жалкий авторефератишко!.. Но теперь Виктор Игнатьевич не собирался увиливать. Теперь он готов был заявить со всей прямотой, что работа так себе, очень средняя. Да, такие защищают сотнями, но это еще не основание, чтобы и он поддерживал что-либо подобное. И позиция его будет только принципиальной, не более того. Хотя и не менее.
И по инерции прямоты нечаянно понял: да он же не из принципа отказывает, а потому лишь, что, с одной стороны, лень вникать, писать, отправлять этот чертов отзыв, а с другой – мало ли что: у «земляка» на кафедре, кажется, склоки, накапает кто-нибудь, пойдут разбирательства – расхлебывай потом. Хотя, вообще-то, если бы не та хамка, он, возможно, и снизошел бы, черканул пару строк на казенном бланке, – прямота уже начала наглеть, резать правду-матку собственному хозяину в глаза. Виктора Игнатьевича прямо-таки покоробила ее бестактность. Какая еще уборщица! Что же, по-вашему, с его стороны было бы принципиальнее содействовать слабой работе? И чуть руками не развел: да ведь как он ни поступи, все будет непринципиально. Принципиально могут поступать только принципиальные люди, а непринципиальные, что бы они ни делали, все равно способны действовать только по каким-то личным мотивам.
Открытие было до того обескураживающим, что Виктор Игнатьевич упрямо сдвинул брови и напористо склонил голову. Он решил рассердиться, и гнев – не затравленный, а облегчающий, уверенный гнев, подобно свежему ветру, послушно расширил его грудь – сладостный гнев сильного. Виктор Игнатьевич брезгливым жестом отбросил тощую брошюрку, немедленно соскользнувшую за письменный стол, и с радостью отметил, какая непосредственная свежесть чувств до сих пор доступна ему.