Александр Майерс – Абсолютная власть 5 (страница 30)

Мы стали парой. Хотя ни она, ни я не произносили этого слова вслух.

В тот вечер мы ужинали в её номере. На столе стояли простые блюда — курица, картофель, салат. И бутылка доброго, но не вычурного красного вина. Я налил нам обоим.

— Они снова писали про тебя, — тихо сказала Настя, отодвигая тарелку. — Сегодня в «Голосе». Называли «военным диктатором в зародыше».

— Пусть пишут, — я отпил вина. Горечь послевкусия от газетных строк перебивала его вкус. — Это часть игры Островского. Он дискредитирует меня, пока сам готовит следующий ход.

— Но люди верят! — в её голосе прозвучала боль. Настя встала, подошла к окну, отдёрнула тяжёлую штору. Улица внизу была тихой, но у фонаря стояла всё та же серая тень. — Они не видят, что ты сделал. Они видят только то, что им показывают.

— Я сделал то, что должен был. Остальное сейчас не важно.

— Как это не важно? — она резко обернулась. В её глазах горели огоньки, которые я так любил. — Владимир, они выставляют тебя монстром! Ты спас людей, отбил город, а они…

— А они готовят почву, чтобы убрать меня, когда я стану слишком опасен, — закончил я за неё. Я тоже встал, подошёл к ней. — Настя, я знаю, на что иду. Я не ребёнок, чтобы ждать справедливости.

Она смотрела на меня, и вдруг её строгое, возмущённое выражение лица смягчилось. Она подняла руку и коснулась моей щеки, провела пальцем по свежему шраму у виска — подарку от летящей каменной крошки в Твери.

— Иногда я забываю, какой ты на самом деле, — прошептала она. — За всей этой политикой, интригами… ты просто человек, который взял на себя слишком много.

— Не просто человек, — сказал я. — И не «слишком много». Ровно столько, сколько нужно.

Она не ответила. Просто стояла, глядя на меня. И в её взгляде было столько всего — понимания, тревоги, веры, нежности, — что у меня перехватило дыхание. Я наклонился и поцеловал её.

Анастасия вздрогнула, её дыхание остановилось. Но затем ответила.

Когда поцелуй закончился, она прижалась лбом к моей груди.

— Я боюсь за тебя, — призналась она так тихо, что я скорее почувствовал, чем услышал.

— Не надо, — я обнял её. — Со мной всё будет в порядке.

— Ты же врёшь, — Настя слабо стиснула моё плечо. — Сам не знаешь, что будет.

— Знаю, — сказал я, и это была правда. Путь вперёд был единственным. — Буду бороться. До конца.

Мы простояли так, может, минуту, может, десять. Время в её комнате текло иначе. Но его всегда было мало.

На следующее утро пришло официальное приглашение от князя Охотникова. Не в особняк, а в нейтральное место — в один из закрытых клубов на Мойке, куда посторонних не пускали. Я понял: разговор будет настолько серьёзным, что даже стенам его дома нельзя доверять.

Клуб оказался мрачноватым и тихим местом. Меня провели в маленькую комнату для переговоров с одним окном, выходящим во внутренний дворик. Охотников уже ждал. Он сидел за столом, перед ним стоял недопитый бокал портвейна. Его лицо, всегда казавшееся усталым, теперь выглядело просто измождённым.

— Барон, — кивнул он, не вставая. — Садитесь. Позвольте сразу к делу.

Я сел напротив, отклонив предложение выпить.

— Слушаю, Василий Михайлович.

— Совет Высших, — начал он, глядя куда-то мимо меня, — находится в состоянии, которое дипломатично можно назвать «глубоким кризисом». После вашего успеха под Тверью раскол только усугубился.

— Между кем и кем? — спросил я, хотя догадывался.

— Между теми, кто видит в вас спасителя и требует немедленного предоставления вам чрезвычайных полномочий и ресурсов для борьбы с угрозой. И теми, кто видит в вас угрозу куда более реальную, чем какой-то мифический Мортакс. Островский, разумеется, возглавляет вторую группу. Но он не один. К нему примкнули великий князь Волконский, княгиня Орбелиани и ещё несколько персон. Силы примерно равны. И это значит… паралич.

Он сделал глоток, поморщился, будто пил не портвейн, а уксус.

— Я пытался поставить вопрос о срочном собрании. Чтобы утвердить ваше постоянное назначение, выделить средства на формирование полноценной армии, разорвать эту бюрократическую удавку. Мне отказали. Формально — из-за процедурных моментов, отсутствия кворума, необходимости дополнительных докладов. По факту — Островский использует все свои рычаги, чтобы затянуть любое решение. Он играет на время.

— Зачем? — спросил я, хотя ответ был очевиден. — Чтобы Мортакс успел нанести новый удар, посильнее? Чтобы доказать, что я не справляюсь?

— Отчасти. Но главное — чтобы ослабить вашу позицию. Каждый день без решения — это день, когда в прессе льётся грязь, когда ваши сторонники в Совете начинают сомневаться, стоит ли связываться с таким спорным деятелем. Островский ищет новые компроматы, стравливает ваших союзников. Он хочет, чтобы вы устали. Чтобы вы совершили ошибку. Чтобы вы, в конце концов, сами взорвались и сделали что-то, что позволит объявить вас мятежником.

Я молчал. Внутри всё закипало. Где-то там, в тысячах километров отсюда, тлела рана, которую мы лишь временно прикрыли.

Мортакс не просто зализывал раны. Он готовил что-то. Я чувствовал это кожей, как приближение грозы. А здесь, в сердце империи, взрослые, умные люди играли в свои игры, будто у мира есть вечность.

— Сколько времени у него есть? — спросил Охотников, словно прочитав мои мысли.

— Не знаю. Дни? Недели? Но не месяцы, это точно. Следующий удар будет сокрушительным. И он придёт не туда, где мы его ждём.

— Я так и доложу Совету, — горько усмехнулся князь. — Они потребуют доказательств. Карт, разведданных, прогнозов магов. А когда я их предоставлю, начнут оспаривать методику расчётов. Это бесконечный круг, Владимир Александрович.

Я встал, подошёл к окну. Во дворике чистил снег старый дворник. Простая, честная работа. Какая роскошь.

— Василий Михайлович, — сказал я, не оборачиваясь. — Вы верите, что эту систему можно изменить изнутри? Раскачать, убедить, победить в честной полемике?

За моей спиной наступила тишина. Потом раздался скрежет отодвигаемого стула.

— Раньше верил. Сейчас… я вижу, что механизм сломан. Он действует в первую очередь для самосохранения. Даже перед лицом конца света.

— Тогда, — я обернулся к нему, — традиционные методы проиграли.

Охотников смотрел на меня с тревогой.

— Что вы хотите сделать, барон?

Я вернулся к столу, упёрся в него руками. Посмотрел на своё отражение в полированном дереве.

— Я иду ва-банк. Они хотят играть в политику? Хорошо. Я изменю правила игры.

— Ради всего святого, что вы задумали? — в голосе князя прозвучала настоящая тревога. — Штурмовать Совет? Это безумие!

— Нет, — я покачал головой. — Я представлю им факт, который перечеркнёт все их интриги. Факт, который заставит их либо подчиниться, либо уйти.

— Что вы имеете в виду?

— Вы увидите. За мной — законное право. За мной — реальные победы. За мной — армия, которая уже видела, на что я способен. И за мной — правда о том, что происходит. Они могут попытаться сопротивляться. Но народ, гвардия, офицеры… у них хватит ума сделать правильный выбор.

— Вы что, задумали государственный переворот? — прошептал Охотников.

— Назовём это восстановление законной власти в момент высшей опасности для государства, — возразил я. — Совет Высших показал свою несостоятельность. Он не может защитить империю. Значит, он должен уступить место тому, кто может.

Князь опустился в кресло, будто у него подкосились ноги. Он провёл рукой по лицу.

— Вы понимаете, что это значит? Если вы проиграете, вас и всех, кто за вами, объявят предателями и казнят. Ваш род будет уничтожен. Приамурье отдадут на растерзание Игнатьеву и ему подобным.

— Я понимаю. Но если мы ничего не сделаем, Мортакс уничтожит всех — и вас, и меня, и Приамурье, и всю империю. У меня нет выбора, Василий Михайлович. А у вас он есть. Вы либо со мной. Либо… вы остаётесь с ними. И разделите их судьбу.

Я не угрожал. Я констатировал. Он это понял.

Мы смотрели друг на друга через стол — молодой, озлобленный реальностью барон с окраины и старый, уставший царедворец, который до последнего надеялся, что систему можно починить.

— Вам нужна моя поддержка? — наконец, спросил он.

— Она желательна. Но не обязательна. По крайней мере, мне нужна ваша нейтральность. И… ваша совесть. Вы видите угрозу. Вы знаете, что они делают — вернее, не делают. Останьтесь в стороне. Это всё, о чём я прошу.

Охотников долго молчал. Потом медленно, очень медленно кивнул.

— Я… не могу пойти против присяги. Но я не буду мешать вам. И если всё пойдёт так, как вы говорите… я признаю результат. Ради империи.

Этого было достаточно. Большего я и не ждал.

— Благодарю вас, Василий Михайлович.

Я поклонился и направился к двери.

— Владимир Александрович, — окликнул он меня. Я обернулся. — У вас есть доказательства? Не слухи, не семейные легенды. Железные, неопровержимые доказательства вашего происхождения?

Я встретил его взгляд.