Александр Матюхин – Самая страшная книга 2018 (страница 25)

– А когда ты ее убьешь, я обратно ворочусь? Отпустит меня яд?

– Убью, там и узнаем, – ответил Висельник.

От дурманной воды дьякон не обезумел, не кинулся на Ивара, чтобы вцепиться ему в глотку. Серафим просто расправил плечи, повернул голову к выходу, прислушиваясь, и еле слышно сказал:

– Она зовет меня. Плачет в лесу. – Он обернулся к Ивару. – Ну, пойдем?

Ивар подхватил мешок с двумя припасенными кувшинами с маслом, закинул за плечо лук, поправил колчан на поясе, проверил, как сидит нож в голенище сапога, и пошел вслед за дьяконом.

В сыром лесном сумраке Серафим шел напрямик. Он полз через буреломы, взбирался на четвереньках по крутым склонам, резво прыгал с камня на камень на вершинах, спускался вброд по бурным ручейкам, в распадках шагал по колено в болоте. Ивар с трудом поспевал за ним. Когда на склоне очередной сопки Ивар выдохся, продираясь через густые сплетения стланика, его пронзила мысль, что он упустит Серафима. И тогда все зря: и сам погибнет, и дьякона сгубит ни за что. Когда он все-таки выбрался наверх, дьякон сидел на замшелом валуне, глядя вдаль, туда, где за морем укутанные облаками бледным мороком вздымались пики Пасти. Он обернулся, оглядел Ивара, опирающегося на деревцо, и сказал не своим, скрипучим голосом:

– Долго же ты плетешься. Постарел за пятнадцать лет.

Ивар, кашляя и сплевывая под ноги, глянул на жреца исподлобья:

– Постарел или нет, а на тебя хватит, падаль.

Серафим покачал головой:

– Это неважно, ты и сам знаешь. Убьешь меня, а сколько еще таких курганов по лесам на одном только севере? А гробницы на юге в долинах Истанкула? Сколько там гулей запечатано гекатомбами? А молельные пещеры в Синих горах? А некрополь в Хребтеце? Представь, что будет, если кто-то не побоится Хребтецкой Стражи и проникнет туда? Если кто-то откроет саркофаги? Ваш род, человече, лишь пыль на двери в Подмирье. И рано или поздно вас смахнут и не заметят. Вас уже точат глад и хлад. Когда был последний урожайный год? Твой отец его застал? Или дед? Вы жрете друг друга, ты и сам людоед. Сгинете, и ни следа не останется на земле от вас.

Пока дьякон говорил, сверля Ивара белыми глазами, тот собрал в ямке меж камней костерок и зачиркал кресалом. Огонек заплясал между веток, а Висельник скинул с плеч плащ, пропахший псиной, и постелил его на землю.

– Дальше я не пойду. Здесь ночуем. Хочешь говорить – говори. А коли не хочешь, верни дьякона. Он не такой унылый.

Серафим встал со своего камня и устроился напротив на самой границе света от костра. Его голос шелестел в порывах ветерка над сопкой:

– За что ты борешься, человече? Ты свое отжил. У тебя было столько славных имен: Ивар Светоносный, Бич Истанкула, Длань Избавителя, Убийца Богов. И где все эти имена? Теперь есть только Ивар Висельник, душегуб и тать. И если ты меня вдруг переживешь, ждет тебя лишь четвертование. Стрежен сдаст тебя с потрохами, а прежде язык вырежет, чтобы ты не проболтал про сделку вашу. Смерть лютая тебя ждет за горами.

– А с тобой не ждет? – лениво спросил Ивар.

– Смерть тебе в любом случае, но со мной умрешь с радостью в сердце, а на площади – как собака, униженный и замученный. Есть разница?

– Есть. Я много худа вершил, и лютая смерть по мне будет. Заслужил ее и бегать не стану. А так хоть какое дело доброе сделаю – тебя изведу.

Серафим заклекотал горлом, скаля зубы в хохоте:

– Сделал уже один раз, ничего не скажешь. Сколько невинных людей сгубил на Старом Тракте? Сколько сжег живьем в лесах? Сколько вышедших из леса твои отряды стрелами встретили да на копья подняли? Сколько чужих жен они снасильничали на глазах умирающих мужей? Доброе дело, достойное.

Лицо Ивара окаменело:

– Пусть так, пусть приняли мученическую смерть. Да только души их тебе не достались.

Дьякон посмотрел на Ивара с неясной смутной тоской в глазах и сказал:

– Ты ведь не знаешь, Висельник, где их души. Не знаешь и знать не можешь.

– Мне и не надо. Хватит того, во что я верю.

Дьякон не ответил. Лишь приблизился поближе к огню. Ивар подложил мешок под голову и забылся черным сном.

Когда Серафим сказал, что до кургана осталось преодолеть еще одну сопку и спуститься в распадок, Ивар не стал мешкать. Велел дьякону собрать охапку хвороста и сухих веток потолще и приторочить к мешку. Когда Серафим закончил, Ивар дал ему под дых, оттащил его, жадно хватающего воздух, к ближайшей лиственнице, связал по рукам и ногам припасенной веревкой и накрепко примотал к стволу. Присел на корточки и глянул в лицо дьякона, тяжелое и темное от отчаяния.

– Ты уж прости за все, но тебе со мной нельзя. Ты – ее глаза, а в западню я попасть не хочу. Выживу – вернусь за тобой. Погибну – двудушница сама придет. Ты тут ненадолго.

Серафим мрачно кивнул, отводя взгляд.

Ивар поднялся, поблуждал у подножия сопки, выискивая тропинку, и полез наверх, огибая заросли ерника.

Наверху, согнувшись в три погибели, он подобрался к останцам, торчавшим на противоположном краю склона, прижался к скале, осторожно выглядывая вниз.

Распадок, как и склоны окружавших его сопок, был выжжен и раскорчеван. Неродящая обугленная земля была присыпана прошлогодней хвоей, и из нее мертвыми всходами поднимались кости, усеявшие всю низину вокруг кургана. Сам курган темной опухолью разросся от склона до склона распадка. Возле темного узкого лаза у подножья могильника сидел корчинский сотник. Дворянин, как и Стрежен, он был огромен, в полтора раза выше Ивара. Висельник выругался вполголоса, проклиная Падших Богов, что породили этих гигантов, смешав свою кровь с кровью смертных. Ведьма, по его расчетам, должна была уже сожрать всех, но хитрость оказалась сильнее голода. Дьякон говорил, криков из лесу не было уже неделю. Все время, что Ивар пробирался к Корче, тварь берегла сотника, возможно, даже скармливала ему остатки подгнившего мяса, а сама жила впроголодь.

Сотник сидел, привалившись спиной к стене лаза. Сверху казалось, будто огромная фигура, закованная в бехтерец, просто спит, сложив руки в латных рукавицах на рукояти меча, высотой едва ли не в человеческий рост, но на деле Ивар был уверен, под бармицей, прикрепленной к шелому, округу зорко осматривали белесые глаза.

Висельник пошел окольным путем. По левому склону спустился на голую продуваемую седловину, проскочил ее бегом, поминутно оглядываясь, и скрылся в тени деревьев на соседней сопке. Отдышался, давя кашель в груди. Сбежал по крутому спуску и поднялся на курган с другой стороны распадка. Наверху достал из мешка один кувшин, вынул пробку, вытянул из колчана стрелу с обмотанным паклей наконечником и макнул в масло. Прислушался – вроде тихо. Два раза ударил кресалом о кремень, и наконечник вспыхнул. Держа стрелу с луком в левой руке, а кувшин – в правой, прокрался к склону, под которым расположился сотник. Сделал два быстрых шага вперед, занося кувшин для броска, да так и замер с поднятой рукой.

Сотника не было. Только продавленная земля там, где он недавно сидел. Сердце бешено замолотило в груди, и Ивар услышал позади кольчужный лязг. Засвистел рассекаемый воздух, и Висельник едва успел метнуться в сторону, уходя от меча. Длинная тяжелая полоса стали наполовину вошла в землю, где он только что стоял. Прыжок едва не стоил Ивару оброненного кувшина.

Время остановило свой бег в распадке над курганом. Сотник медленно вытягивал меч из земли. Белые глаза смотрели на Ивара. Позвякивала проржавевшая кольчуга. Скрежетали пластины бехтерца. Подрагивали на ветру полы кафтана.

Ивар рыкнул и, коротко замахнувшись, швырнул кувшин в сотника. Попал точно в шелом, но фигура и не шелохнулась, не прервала своего движения. Кувшин разлетелся осколками, и масло полилось вниз, забегая за ворот доспеха, пропитывая ткань кафтана, стекая в сапоги. Сотник вытащил меч и, словно ничего не заметив, шагнул к Ивару. Висельник бросился наутек. Он сбегал по склону, а за ним, звеня кольчугой, вышагивал сотник, заслоняя собой низкое северное солнце. Уже внизу Ивар развернулся, наложил горящую стрелу на тетиву и с четырех саженей всадил ее в стык между пластинами доспеха. Сотника разом объяло пламя, он сделал еще пару шагов и замер, недоуменно глядя на горящую одежду. Языки пламени выбивались из горловины бехтерца и сквозь кольца кольчуги. Полыхнуло из-под бармицы, и под шеломом заплясал огонь. Сотник принялся неуклюже молотить себя по груди, пытаясь придавить, сбить пламя, дернул ворот, и полетели в разные стороны кольца и пластины. Ивар вытянул еще одну стрелу, споро прицелился и всадил ее в ошалелый белый глаз. Голова сотника откинулась назад, судорожно дернулась, и он грузно осел наземь.

От горящего тела Ивар запалил еще одну стрелу и нырнул в утробу лаза. Идти здесь можно было, только согнувшись в три погибели. Давила со всех сторон сырая могильная темнота, пахнущая землей и прелым деревом. Ивар шел вперед по правой стене, нащупывая рукой крепь. Лаз вывел в нутро кургана, резко метнувшееся вверх и в стороны. Изнутри могильник был сложен из лиственничных стволов, как обычный сруб. Над головой потолок уходил вверх куполом с деревянными ребрами, а самая верхушка купола терялась во мраке. Из-за спины Ивара через лаз сочился тусклый свет, падая на тропинку, что обрывалась в воду. Могильник был затоплен. Ивар пустил стрелу вперед, в темноту. Стрела вонзилась в стену в двадцати шагах впереди, осветив широкий неподтопленный уступ. Висельник нащупал неглубокое дно, сделал шаг, второй и ухнул по голову. Вынырнул, хватая ртом воздух, и поплыл, широко загребая руками. Кухлянка быстро напиталась отравленной ведьминой водой и сковала руки. Набухшие сапоги потянули на дно, но Ивар сделал отчаянный рывок вперед и грудью выскочил на скользкий суглинок берега. Выполз из ледяной воды, поднялся на колени, дернул мешок из-за спины, вытянул оставшийся кувшин и вытащил со дна плотно завернутый в кожу трут. С мешка сорвал промокший хворост и обрубки веток, свалил все это в кучу, под низ положил трут, плеснул масла и зачиркал кресалом. Промокший хворост нехотя загорелся, и языки пламени выхватили из темноты покатую неровную пирамиду из человеческих голов в нескольких шагах от Ивара. Головы в основании алтаря уже давно подгнили, почернели, сбросили с себя лоскуты кожи и мяса, обнажив кости черепов. Над головой раздалось шипение и стук когтей по дереву. Не теряя ни секунды, Висельник схватил разгоревшуюся головню, метнулся к пирамиде, расплескал по ней масло и поджег. К запаху разложения примешалась душная вонь паленого мяса.