Александр Матюхин – Ожившие кошмары (страница 42)

— Есть будешь?

— Спасибо, — поблагодарил Гриша и пересел ближе. Он взял в руки банку с гречкой, в которой угадывалась тушёнка, и стал орудовать ложкой.

В лесу еда особенная, не сравнимая ни с чем. Пахнет дымом, морозом, деревьями…

— Как рыбалка-то? — спросил «кашевар».

— Неплохо. Окуней штук тридцать да ещё вот таких сигов с десяток, — Григорий развёл ладони, показывая размер рыб. — Позже проверим донки, может и на них что клюнуло.

— Здесь сига много. Раньше, было дело, я вёдрами рыбу домой таскал, — поделился дед приятными воспоминаниями.

Потом он посетовал, что рыбы стало меньше, городские туристы всю повылавливали сетями да электроудочками… В общем, обычное старческое ворчание.

Посидели, помолчали, в печке трещали поленья, снаружи задувала вьюга.

— Надо бы за дровами сходить, — произнёс дед.

— Я сбегаю, — Гриша поднялся.

Он вышел наружу. Метель стала ещё сильнее. Сквозь деревья он видел поверхность озера, где образовывались большие намёты. Землянку тоже понемногу заваливало, он раскидал ногами насыпавший у двери сугроб, потом достал из поленницы несколько чурок и взялся за дверную ручку, чтобы зайти внутрь, как вдруг услышал вдалеке чей-то вой. Звук был протяжный, секунды три, не больше, но Григорию стало жутко. Он подумал об оружии и посетовал, что топор и ножовка остались на озере.

— Слышал? Кто-то в лесу выл, — спросил он у деда, вываливая дрова на пол сбоку от печки.

— Волки, наверное, — дед был спокоен, — тут зверья хватает.

— На людей нападают?

— Не слышал, — старик подкинул в огонь полено. — Волки на людей боятся нападать. Вот росомаха, та может. Вы-то как это озеро нашли?

— Друг один рыбачил здесь. Он и посоветовал. Говорит, места глухие, конкурентов нет… — Григорий улыбнулся.

— Поня-ятно, — протянул дед.

Проснулся Петька. Он сел на кровати, зевнул и, натянув валенки, пошёл на «двор». Вернулся скоро, вошёл в землянку, «умывая» руки снегом:

— Задувает, однако.

— Скоро успокоится. У нас метели долго не дуют.

— А вы местный? — Петька отхлебнул предложенный чай.

— Местный. Один только и остался.

— Жили поблизости?

— И жил, и работал… Леспромхоз стоял недалеко… Раньше… А здесь деревня была большая… дворов пятьдесят… — дед говорил не торопясь, поглядывая то на огонь, то на гостей. — А что, ребята, самогонки не хотите?

— Что? У тебя и самогон есть?

— Как не быть? — дед потянул из своего рюкзака железную флягу.

Разложили закуску, пошла по кругу фляжка, потекла внутрь самогонка, качнула голову, да под гул самодельной буржуйки ещё уютнее стало в землянке и оживилась компания.

— А где ваш улов-то?

— На озере оставили. На льду.

— Не потеряете?

— Нет. Мы палку воткнули с тряпкой.

— А что сейчас с деревней? — спросил Пётр. Ему понравился дед, и он решил, что тому будет интересно повспоминать прошлое да порассказать случайным знакомым о своей жизни.

— Закончилась деревня, — вздохнул старик, — леспромхоз закрыли, работы не стало, все и разбежались. Молодёжь в города, старики — в могилу. Пустая деревня. Я один остался.

Хороша «мутная» в тёплой землянке, под нехитрую закуску и в мужской компании. Вдали от городской суеты, от наскучившей работы, семейных хлопот и повседневных забот. Вместо людской толпы — хвойный лес, вместо автомобильных газов — запах сосен, и вокруг тишина, покой и азарт рыбалки. Хороша самогонка…

— Землянку сам строил? — оглянулся по стенам Петр.

— Нет. Ещё до меня поставили. Много здесь рыбаков да охотников было.

— Хорошая землянка.

— Хорошая, — согласился дед. Поглядел в пол, видимо, вспомнив что-то, и улыбнулся. — Спасла она меня однажды, — старик обнёс всех табаком и бумажками, показывая, как свернуть самокрутки.

— Случилось что? — Гриша закурил «козью ножку».

Старик затянулся:

— Было дело. Я мало кому рассказывал. Не верит никто. Говорят, пить меньше надо. Да я бы и сам не поверил. Столько лет прошло… Я уже и сам думаю: может, почудилось что по пьяному делу, — он на секунду задумался. — А может, и нет.

Дед глотнул из фляжки, закусил куском сала и с удовольствием затянулся махоркой. Потом перебрался на нары и, поудобнее растянувшись, начал рассказ:

— Я в эту деревню после армии перебрался. Один сослуживец мой отсюда родом был, он и посоветовал. Тогда на лесоповале хорошо зарабатывали, не то что в нашем колхозе. Ну, я и поехал. Устроился в леспромхоз, потом женился на местной, дочь родили, избу поставили. В общем, всё как у людей.

Разговорился дед, видно, наскучило ему одному. Поговорить не с кем, вот и выкладывает вслух то, что в себе копил.

— Ну вот, значит. Был со мной в бригаде мужик из местных — Иван. В возрасте уже. Да только странный какой-то. Всё стороной держался, ни с кем не дружил. Самогонкой особо не баловался, не рыбак и не охотник. А у нас в деревне занятий и не было вовсе никаких. Мужики на охоту ходили или с удочками на озере сидели. А Иван всегда в доме. Жил он с бабой, Клавдией звали, не расписаны были. Она тоже всё людей сторонилась. Из дома в магазин и обратно. Никуда особо больше и не ходила. Ни подруг, ни родни. Так вдвоём век и коротали. Дом у них на самом краю стоял, возле леса.

Случилось как-то осенью, до снега ещё, работать мне в паре с Иваном. Километрах в двух отсюда «палки роняли». Иван «Дружбой» махал, а я «толканом» орудовал. День к концу подходил. Задержались мы чегой-то и не заметили, как темнеть стало. Иван бензопилу заглушил, и пошли мы в деревню. А тут ливень начался. Темень, ни зги не видать. Хорошо, Иван про эту землянку знал. Ею приезжие охотники пользовались. Они и строили, наверное. Нам-то, местным, она ни к чему. В таких землянках всегда есть небольшие запасы: и дрова сухие, и продукты, и соль со спичками, — докурил самокрутку дед и затушил окурок в железную банку. — В этой землянке мы и укрылись до утра. Утром дождь кончился, мы проснулись, собрали «Дружбу» и домой пошли, а землянка у меня в памяти осталась. Как знал, что пригодится.

Ну вот, а через несколько месяцев, зимой, после Рождества, встречаю я Ивана на улице. Я тогда сильно с похмелья был. Праздник отмечал. Подлечиться мне нужно было, я и спрашиваю его: «Мол, у тебя самогонки нет? Может, продашь?» А он отвечает, что, дескать, самогонка у него есть, но он ей не торгует, а вот похмелить может. А мне этого и надо.

Пошли мы к нему в хату. Приходим. Жена на стол накрыла, литру поставила, всё-таки Рождество. Я, хоть и не верующий, но любил самогоночку по праздникам. Они тоже, видно было, гостю обрадовались. За стол сели, всё чин чином: селёдка, картошка, грибочки, побеседовали о том о сём, жена за второй литрой сходила. За разговорами и не заметили, как стемнело. Думаю, надо и честь знать, поднимаюсь я домой идти, а только чувствую, что ноги не слушаются. Так напился на дармовщинку, что и до хаты своей вряд ли дойти бы смог. А Клавдия и говорит: «Ну куда ты в таком виде? Ещё замёрзнешь по дороге. Оставайся у нас. Я тебе в комнате постелю. А проспишься, так и пойдёшь». Думаю, действительно, переночую у них, а жене потом всё объясню. Отвели они меня в комнату. А комната странная какая-то: стены глухие, без окон, ковры всюду от потолка до пола. А посреди комнаты — кровать железная с матрасом и одеялом. Клавдия мне и говорит: «Раздевайся, ложись». Я верхнюю одёжу снял, а куда покласть, не знаю, мебели никакой в комнате не было, ни тумбочки, ни шкафа. Клавдия, видя моё замешательство, протягивает руки: «Давай одёжку, я в сенях положу, не пропадёт никуда, отдыхай пока». Ну и лёг я под одеяло в одном исподнем, даже носки снял.

Сколько проспал, не помню, а только просыпаюсь я от того, что как будто кто-то толкнул меня. Глаза открываю, а самого страх какой-то непонятный охватил с головы до пят. Чувствую, как волосы на голове шевелятся. Ничего понять не могу. Сначала вроде как даже забыл, где нахожусь. В комнате темно было, только через дверной проём немного света шло. Смотрю: в дверях Иван. Стоит как истукан и смотрит направо от меня. Я тоже туда голову поворачиваю, а там Клавдия и тоже как истукан, руки в мою сторону тянет. Взгляды у них какие-то странные, глаза пустые, смотрят насквозь и светятся немного. Я встаю с кровати и слышу голос какой-то в комнате, тихий такой, как будто старушечий: «Смотрите, он просыпается. Хватайте, чтобы не ушёл». Клавдия с Иваном на меня двинулись. Идут как во сне, неторопливо, молча. Меня паника охватила. Спина холодным потом покрылась, волосы на затылке зашевелились. Стал я соображать, что делать-то? Бежать, думаю, надо, а куда? Дверь Иван заслоняет, сбоку Клавдия идёт. Я в угол бросился. Они — ко мне, а чтобы до меня добраться, Ванька должен был от двери отойти. Он и отошёл, дверь освободилась. Я и шмыгнул туда.

Выбегаю на улицу. На дворе ночь, где-то далеко собаки брешут, остановился я и тут только понял, что стою босиком на снегу, в одних подштанниках и рубахе. А в голове старушечий голос всё шепчет и шепчет: «Верни-ись, — протяжно так, — верни-ись». Спокойный такой голос. У меня от него волосы дыбом встали. Оглянулся я: позади изба Клавкина, а впереди лес. Смотрю: из дома Ванька выходит и Клавка за ним. Бредут не спеша так, уверенно. На меня уставились и глядят, не мигая, но что больше всего удивительно: пар у них изо рта не идёт, как будто не дышат совсем. Ох и перетрусил же я тогда.