Александр Матюхин – Ожившие кошмары (страница 26)

Мои силы почти иссякли. Руки стянули веревкой так крепко, что я вскрикнула от боли. Меня перевернули на спину и обвязали ей вокруг талии и ног. Я закрутилась в разные стороны, попыталась кусаться, но ничего уже не могло помочь. Кто-то ударил меня в живот, от боли в глазах замелькали черные мушки, в ушах раздался странный перезвон. Я закашлялась и повалилась обратно на землю. Меня снова ударили. На этот раз грязный сапог пришелся куда-то в плечо. Из моих глаз хлынули слезы, и я застонала от боли.

— Прекратите! — закричал отец Генри.

— Но она их всех погубила! — раздался голос Грейс. Это Грейс?!

— Она невиновна. Ее душа заражена, — строгий голос мужчины доносился словно из-под воды.

— Тогда хоть рот ей закройте. Кусается, сука! — взвизгнула одна из кухарок.

Никто ее не одернул ни за такие слова, ни за такое предложение. Во рту вдруг возник мерзкий привкус грязной тряпки, я начала кашлять, но лишь получила удар по лицу.

— Куда тащить-то? — спросила одна из младших служанок.

— В церковь. Оставим ее там, а потом очистим ее душу, да поможет нам Бог!

Кто-то подхватил меня за ноги и потащил прямо по земле, даже не заботясь о том, как неприлично задирается платье, открывая всем на обозрение кружевные панталоны. Мое лицо заливали слезы, боль расползалась по всему телу, но когда я повернула голову в сторону, то чуть не лишилась чувств от ужаса. Из земли торчала бледная девичья рука, и никто, кроме меня, ее не видел.

Меня усадили на колени перед алтарем, перевязав руки перед собой и протянув концы веревки до скамьи. Там они накрутили такие плотные и замысловатые узлы, что наверняка и сами бы не смогли их распутать. Теперь я сидела как собака на цепи, склоняясь перед святыми изображениями и мучаясь от боли в животе и пробирающего холода.

Меня оставили в одиночестве, по всей видимости, решив, что я могу зачаровать их или выпить их душу. Мерзкие тупицы! Ни от каких происков зла они не спасутся, заперев меня тут.

Перед уходом отец Генри осенил меня крестным знаменем и прочитал короткую молитву, а затем, состроив самое печальное на свете выражение лица, проникновенно молвил:

— Душа твоя освободится! Я позабочусь о том, чтобы все грехи твои были очищены, и ты ушла с благодарностью и легкостью в сердце.

На мгновение я испугалась, что он станет стягать меня своими плетьми, желая очистить мою душу, но мужчина только осторожно погладил меня по голове, вынул изо рта кляп, призывая вознести молитвы Богу, и вышел.

Замок на двери оглушительно щелкнул, эхо разнеслось по всему нефу и поднялось дальше, к высокому потолку и старым колоколам на башне. Мне даже показалось, что я слышу их недовольную вибрацию. За окнами взвыл ветер, колыхнулись на алтаре бледные огоньки свечей, и стало тихо.

Сначала я пыталась выбраться. С трудом доползла до скамей и стала дергать за толстые жесткие веревки, взрезая свои запястья до крови и пытаясь расплести узлы. Ничего не удавалось. Я выбивалась из сил, иногда проваливаясь в тревожную дрему и резко просыпаясь. Мне все казалось, что рядом раздаются шепотки и бормотанье. И каждый раз я ожидала увидеть рядом с собой или заглянувших в церковь девушек, или отца Генри, решившего не дожидаться вечера и покончить со мной сразу же. Но вокруг было пусто.

Я забралась на одну из скамей и свернулась на ней калачиком, пытаясь хоть как-то избавиться от холода. На полу остались следы крови, смазанной лентой тянувшиеся от самого алтаря. Может быть, так я умру гораздо раньше, — пронеслось в голове. — Засну и медленно выпущу свою душу вместе с кровью. Это будет не так страшно».

Но потом внутри меня что-то содрогнулось. Нет, мне нельзя умирать! Нужно бежать как можно дальше… Нужно… Нужно уби… Убежать…

Во сне меня мучили кошмары. Я видела искаженное лицо Дотти, а потом смотрела на себя в зеркало, и мое лицо приобретало такую же кошмарную ухмыляющуюся гримасу. Мне снился лес, растущая между деревьями тень. Она приближалась, и из ее черноты постепенно появлялась фигура отца Генри. Он тянул ко мне костлявые пальцы и что-то пронзительно кричал. А из земли под его ногами, раскидывая листья и комья в разные стороны, появлялись грязные девичьи руки. Они перебирали пальцами и пытались ухватить его за полы плаща. Отец Генри презрительно отпихивал их ногами и, склонив голову набок, уже не кричал, а весело улыбался мне. Я кричала и просыпалась в холодном лихорадочном поту, задыхаясь от собственного ужаса.

Вечерело. Багровые лучи постепенно гасли, оставляя последние кровавые следы на стенах. Церковь заполнялась тенями. Они пробирались по белым стенам, волнами накатывали на скамьи, тянулись к алтарю. Мрак исходил отовсюду, и только несколько свечек нервно колыхались впереди, окрашивая пространство огненно-рыжими красками. Было тихо и одиноко.

Когда стало понятно, что за окном опустилась глубокая ночь, я чуть было не поддалась глупой и нечестивой надежде. Может, их всех уже пожрало то самое зло, и меня теперь никто не тронет? Я тут же одернула себя за такие черные мысли, но не могла не признать, что на мгновение почувствовала облегчение. Но потом…

Потом я вдруг вообразила, каково это — остаться здесь совсем одной, связанной, истекающей кровью, один на один с неизвестным мне существом.

Дверь справа скрипнула и приоткрылась. Я вздрогнула и тут же развернулась в ту сторону. Там было темно. В проходе едва ли можно было различить лестницу, ведущую к звоннице. Было тихо. Дверь немного покачалась и замерла. Я судорожно выдохнула, присматриваясь.

За окном дунул ветер, и что-то влажно ударило в стекло. Я обернулась, но ничего не увидела. Я щурилась, пытаясь вглядеться во тьму с той стороны, как ощутила на затылке чей-то пристальный взгляд. Он шел от открывшейся двери. Тяжелый и жуткий.

С трудом сглотнув сухую слюну, я медленно повернула голову. Пустота. А потом вдруг топот. Частый топот бегущих по лестнице ног. Я вжалась в спинку скамьи и открыла рот в безмолвном крике. Топот удалялся. Он летел все выше и выше, а потом оборвался грозным гулом большого колокола. Он завибрировал над моей головой, загудел, запел низким басом, раскатисто несущимся по всей церкви. Я задрожала ему в такт, слезы покатились по моим щекам. Динь-дон. Динь-дон.

В звоннице раздался заливистый смех. Я закрыла руками уши и закричала. Мой собственный голос оглушил меня, но смех не прервался. Он спускался все ниже и ниже, под мерный топот и ровный гул. Топ-дон-топ-дон.

Я вскочила на ноги и принялась судорожно дергать веревку, падая, ударяясь о дерево скамьи, но продолжая неистовые попытки выбраться. Кто-то остановился у двери. Раздался медленный мучительный скрип. В глупой ничтожной попытке я нырнула под скамью и застыла, разглядывая появившиеся в проеме знакомые сапоги.

— Твои мучения терзают мое сердце, — произнес отец Генри, медленно подходя ближе. Услышав его голос, я отчего-то не испугалась, а наоборот, возблагодарила небеса. Ведь он не может быть тем злом, он ведь такой родной и знакомый. И это не его голос заливался хохотом.

Мужчина склонился и заглянул под скамью.

— Я знаю, что тебе страшно, но я помогу. Доверься мне. Давай, я помогу тебе выбраться, — он протянул мне руку, и я ухватилась за нее так, словно это другой человек собирался изгонять из меня демонов.

— Ввы…ввы… слышали? — заикаясь, пробормотала я, пока он помогал мне выбраться. — Смех, — удивленно ответила я. — Такой… громкий…

— Ах это, — он помрачнел. — Да, я слышал, как ты смеялась.

— Я?! — У меня упало сердце. — Клянусь, отец Генри, это была не я. Смеялись там, в звоннице.

Он покачал головой.

— Я ударил в колокол, чтобы призвать всех к церкви, а потом спустился вниз, услышав твой голос.

— Клевета! — выкрикнула я, не в силах совладать с ужасом. — Вы нарочно меня оболгали! Вы все это нарочно! Это вы! Вы!..

Он тяжело вздохнул и неторопливо побрел к алтарю.

— Вы ничего мне не ответите? — всхлипнув, спросила я.

— Я уже сказал тебе, Сара, твои мучения скоро окончатся.

Меня захлестнула злость. Такая жгучая и бешеная, что мое дыхание сорвалось. Мерзавец! Он же убьет меня!

Я рванулась вперед и со всей возможной силы налетела на отца Генри. С криком мы полетели на пол. Раздался глухой удар, и из его рта вырвался болезненный стон. Я заметила капли крови на каменном полу, но не стала уповать на чудо. Мужчина захрипел подо мной и попытался скинуть меня наземь. Я зубами вцепилась ему в шею и сжала челюсти до адской боли. Он орал и чертыхался, дергал руками и ногами, но при каждом его движении я старалась сделать укус глубже и болезненнее. В рот мне заливалась его горячая кровь. Меня замутило, в лицо ударил жар, и потом вдруг вытошнило прямо ему на плечо.

Он тут же сбросил меня на пол, но боль не дала ему сил подняться. Я оказалась быстрее. Тут же вскочив на ноги, я кинулась на него, обхватывая в кулаки свою собственную веревку. Накинув ее на его потную скользкую шею, я стала тянуть изо всех сил. Он трепыхался, как рыбешка. Такой беспомощный, такой напуганный, такой… жалкий.

Даже когда он замер и затих, я еще долго продолжала стягивать веревку. В висках у меня стучало, сердце бешено колотилось в груди, а руки тряслись от страха и напряжения. Когда я, наконец, его отпустила и тело со стуком повалилось на пол, на моих ладонях остались стертые кровавые следы.