Александр Матюхин – Колдовская ночь (страница 11)

Он наполнил флягу и не удержался, сделал несколько глотков. Вода на вкус оказалась сладкой, почти сиропной. И зубы от неё не ломило, видать, источник брал своё начало где-то совсем невысоко и успел прогреться.

«Хорошо здесь», – подумал Иван, с удовольствием дыша полной грудью. Воздух тоже казался сладким и густым, хоть ложкой ешь. Голова внезапно закружилась, захотелось присесть и опереться спиной на шершавый ствол, прислонить тяжёлую от переживаний голову к твёрдой опоре и хоть немного посидеть с закрытыми глазами. Что он и сделал.

Мерещилось ему, что и сам он часть этого леса. Что ноги его – это корни, утопающие в жирной питательной земле, а руки – ветви деревьев, чем выше тянешься, аж до болезненно-приятного хруста в костях, тем лучше тело себя чувствует. Славно вокруг и уютно, лучше, чем дома в кровати, пусть родной и знакомой, но всё же тесной, если сравнивать со здешней местностью. Тут всё пространство в его распоряжении, ложись – не хочу.

Виделось сквозь тонкую кожицу век, что лес вокруг будто вспыхивал золочёными огоньками, что лениво покачивались в зарослях трав, – неужто светляки? И сами деревья уже не деревья, а живые создания, баюкающие ладонями птичьи гнёзда на поросших листьях, смотрящие на него глазами-дуплами со странно печальным выражением.

«Отчего вы грустны?» – хотел было спросить Иван, но язык во рту двигался плохо, лениво, и он лишь промычал что-то невразумительное. И совсем не удивился, когда ответом ему стал переливчатый нежный смех.

– Ты утомился, – ласково сказал хрустальный девичий голосок. – Ты хочешь отдохнуть и остудить ноги. Сколько ты ходил пешком сегодня?

– Сколько ходил, всю жизнь? – подхватил нежный шёпот с другой стороны. – Ты устал, мой хороший. Пойдём, с нами будет легко…

Иван будто ждал этого зова всю жизнь – вскочил на ноги и радостно засмеялся. Тело враз стало лёгким, и неповоротливый язык во рту только мешался. Глаза не стал открывать – они словно склеились изнутри медовой патокой. Но зачем, если и так всё видно? Он позволил прекрасным и неведомым лесным созданиям взять себя под локти, огладить по щекам прохладными пальцами. Поцеловал кого-то из них в ладошку, и ответом ему стал довольный вздох. Нежные, пахнущие туманной прохладой и водицей с нотками ила – он бы всё на свете отдал, чтобы вдыхать и вдыхать этот нежный аромат.

Кажется, кто-то из них поцеловал его в ответ, коснулся разгорячённого лица, затем губ. Веки его невольно дрогнули.

– Нет-нет, не открывай глаза, – зашептало-зашелестело вокруг. Искристый смех словно просыпался жемчугами ему на колени, в карманы, за шиворот. Вскружил голову, которая всё никак не желала остыть. – Иди, иди с нами…

– Только скажи, – вдруг требовательно вопросил второй голосок. – Полынь или петрушка?

«Какая полынь, к чёрту полынь, – с досадой подумал Иван. – Что ж в голове такая тяжесть?»

– Роза, – язык ворочался во рту с трудом. – Я розы люблю. И ромашки…

– А! Хорошо, хорошо!.. – запело вокруг с утроенной силой. – Пойдём, славный, пойдём…

И он пошёл, сам давясь странным смехом, что так и рвался из груди. Вдруг стало радостно, невыносимо радостно, хотелось бежать вприпрыжку – туда, туда, к воде! Окунуться в прохладную толщу, смыть напускное и бестолковое, стянуть одежду – зачем она детям реки и леса? Живут они, как птицы небесные, не подчиняются никаким на свете законам, кроме Божьего…

«Да святится имя Твоё, да придет царствие Твоё…» – пришли вдруг на ум слова молитвы, которую ежевечерне твердила за трапезой старая Тимофеиха. И сладкий туман в голове нервно заколыхался, холод ударил по ступням и выше. Он вдруг почувствовал, что бредёт по колено в воде, влекомый неведомой силой. Дёрнулся – бесполезно. Чьи-то пальцы вцепились ему в ладони мёртвой хваткой, прикрыли глаза. Кто-то упорно подталкивал его вперёд.

Лошадиное ржание донеслось до его слуха как сквозь вату. А затем голову будто раскололо пополам от чужеродного женского визга.

– А ну-у-у!

В бочину толкнулось что-то тяжёлое, выбивая дух и отбрасывая в сторону, хватка на плечах разом ослабла. Иван с оханьем открыл глаза и обнаружил, что сидит на берегу между зарослей камыша, в той самой грязи, в которой едва не оставил сапог.

Через пару ударов сердца мир рухнул на него запахами, звуками и красками, придавил к земле неизбывным ужасом и паникой. Он заорал во всё горло, суча ногами и пытаясь отползти в сторону, – страшные лохматые девки в истлевших мокрых рубахах тянули к нему костлявые руки, все в трупных пятнах. Глаза их сияли, мёртвенным блеском отражая взошедшую луну. Река едва ли не ходила ходуном, вода плескалась в берегах, в её толще сновали рыбьи тела, каждое толщиной едва ли не с бревно. Щуки, сомы, караси? Боже милостивый, да какой же они величины?!

Девки трясли патлами и шипели, но не двигались с места. Иван дёрнулся ещё раз – и с криком ощутил у себя под спиной чьи-то острые коленки.

Марьяшка стояла над ним, закусив губу и выставив вперёд ручонки с зажатыми в пальцах стеблями полыни.

– Да воскреснет Бог, да расточатся враги Его, – тянула она тоненько, но уверено. – И да бегут от лица Его ненавидящие Его…

– И как исчезает дым, так и пусть они исчезнут, и как тает воск от огня, так и погибнут бесы перед любящими Бога, – зачастил он следом прерывисто и задыхаясь – ужас всё ещё не отпускал его.

Марьяшка ловко перекинула пучки полыни в одну руку, а второй схватила его за сюртук и потянула к себе. Иван рывком поднялся из грязи и выбрался на сухую землю.

Зубастые девки разочарованно скривились – почти как люди. Но Иван больше не обольщался их схожестью с человеком, вместо этого он поднял дрожащую руку с пальцами, сложенными в щепоть, продолжая твердить молитву Честному Кресту. И мертвячки с визгом скрылись в толще воды. Только патлы их закачались на волнах, подобно тине и водорослям.

Марьяшка вдруг сникла, нижняя губа её задрожала. Стебли полыни посыпались из рук на землю.

– Что же вы, батюшка-доктор, ну я же говорила, что нельзя, что утопленницы лютуют…

Так и стояла, неловко кривя рот. Иван на трясущихся ногах подошёл к ней, без обиняков сгрёб в охапку и прижал к груди. И она не отпрянула, а сама обняла его в ответ – маленькая, хрупкая. И не побоялась лезть к чудищам в воду следом за ним…

В голове царила звенящая пустота. Мир, привычный, абсолютно понятный и местами, чего греха таить, наскучивший до зубовного скрежета, вдруг развалился на части, и собрать из них что-то новое больше не представлялось возможным. Лишь мысли, что он доктор, а Марьяшка слаба и, вероятно, сама ранена (уж очень она вздрагивала, касаясь его спины ладошками), заставили его взять девчонку за плечи и увести назад, к месту, где они устроили привал.

Похоже, отсутствовали оба недолго – солнце окончательно закатилось за горизонт, но небо на западе лишь начало рядиться в серый да алый. Саквояж с инструментами и Ласка, мирно щиплющая траву, обнаружились на месте, где их и оставили. Иван усадил Марьяшку на бревно, развернул её ладошки к свету и охнул.

– Ничего себе, какие волдыри! Ты где так обожглась?

– Там, – мотнула она головой неопределённо. – Полынь кинулась рвать, чтобы вас спасти, а под ней – крапива…

– Непереносимость у тебя, – догадался он. – Сейчас намажу, погоди немного, станет легче.

Ладошки Марьяшки наощупь были совсем холодными. Он удручённо покачал головой – как бы не застудилась девка после пережитого. У самого зуб на зуб не попадал, несмотря на тёплую ночь – ледяная вода до сих пор хлюпала в сапогах, а мокрые штаны неприятно облепили ноги и пах.

Но он потерпит, он мужик. Девчонке, спасшей ему жизнь, помощь требовалась гораздо сильнее.

– Сейчас-сейчас, погоди, – успокаивающе бормотал он, втирая мазь в обожжённые ладошки и запястья, с которых никуда не делись следы от верёвки. Тщательно замотал их тряпицами – так, чтобы повязка не свалилась и при этом не сковывала движений. – У меня средство хорошее, сам готовил. К утру станет легче.

– Хороший вы, Иван Кузьмич. Добрый, – вдруг шепнула тихонько Марьяшка. – Я таких добрых и не видела. Меня так, как вы, никто никогда не жалел…

И вдруг уткнулась носом ему в плечо и разревелась во весь голос.

– Ну чего ты, ну чего?.. – аж растерялся он. Плачущих женщин он утешать не умел, как и детей. И непонятно, кто сама Марьяшка – по возрасту уже почти баба, а по поведению дитя дитём! Поэтому принялся просто осторожно поглаживать её по встрёпанной макушке. – Ну полно тебе. Спаслись же, всё получилось! А русалки сгинули, чтоб им в ад провалиться…

– Не надо! – вдруг вскинулась Марьяшка. – Не проклинайте их, они же… Не виноваты, что такие! Думаете, если они мертвячки и нечисть, так сочувствия недостойны?

– Это как? – опешил Иван. – Они ж того… Сами утопились. Ну, так в бабкиных сказках говорится…

– А вы думаете, бабы да девки по доброй воле топятся? – Марьяшка вдруг взглянула на него сквозь слёзы со странным прищуром, в котором одновременно сквозили и горечь, и насмешка. – Или, по-вашему, они такими дурами были, что прямо мечтали с жизнью распрощаться?

Иван ссутулил плечи.

– Не знаю, Марьяна, – честно сказал он. – Я уж вообще ничего теперь не знаю.

– Ни одна живая душа не хочет умереть без причины, Иван Кузьмич, – девка опустила взгляд и продолжала бормотать сквозь слёзы. – Если кто-то и прощается с жизнью, значит, жизнь ту невозможно было вынести. И они, конечно, страшный грех совершили, да только одному Богу их судить, не людям. А от русалок можно откупиться, оставить одежонку на берегу или гребешок… Они хоть и мёртвые, а всё равно ж девицы. А топят других от обиды да зависти. Думаете, легко влачить такое существование? Только по ночам из речки высовываться, потому что дневное светило жжёт? А на дне только раки да утопленники, да рыбы глупые? А душа их в это время, знаете, где?