Александр Матюхин – Клуб любителей хоррора (страница 2)
Грезы. Они подобно грязным водам реки, вышедшей из берегов, затопляли реальность вокруг, преобразовывая ее. Стукнулась о батарею зеленая бутылка-«чебурашка». Скрипнул табурет, крашеный-перекрашеный, с куском прилипшей к ножке газеты.
Коммунальный повернулся ко мне. Окровавленный глаз ощупывал новый мир. Еще немного, и до твари дойдет, что она общается с реальным человеком. А люди для них как комары. Назойливые, мелкие, вредные. А с комарами что делают? Прихлопывают – и делу конец.
– Корюшка. Выпотроши, слышь? Я пока за третьим смотаюсь. Нормально только почисть, чтоб не как в прошлый раз. С головы начни. – Хриплый голос давался мне тяжело. Першило в горле.
Коммунальный пару секунд смотрел на меня, затем отвернулся и принялся за корюшку. Он брал рыбу мясистыми пальцами, каждый из которых был размером с мое плечо, ломал ее, крошил и перетирал, не замечая, что делает. Главное, чтобы Коммунальный был уверен, что все у него получается.
Чайник шипел, заливался, тарахтел крышкой. Из носика валил пар. Я положил ладонь на бок чайника. Само собой, холодный. Аномальные твари просачиваются через разошедшиеся швы. Как будто та самая рубашка прохудилась в одном месте, и вот через образовавшуюся дырочку уже лезут разные мелкие паразиты. У каждого разрыва есть своя точка, с которой воображаемые нити реальности начинают расходиться. Чайник был точкой в этой комнате. Отсюда шов разошелся уже на три этажа вниз и влево.
Теперь по инструкции. Я снял с чайника крышку. Конечно же, изнутри он был во много раз больше, чем снаружи. Классика. Если потренироваться, можно было бы провалиться через дыру в Изнанку, а потом вернуться обратно. Но это строжайше запрещалось, особенно в нашем филиале. Люди здесь были в основном неопытные, а ловцов – которые отправлялись в Изнанку – всего двое.
Из чайника повалили клубы пара. Окно мгновенно запотело, и на стекле влажными разводами начала вырисовываться картина вывернутого мира. Того самого, где ночь, улица, фонарь, аптека. Где город никогда не видел солнца, а его крохотные доходные дома, соборы, башенки, новостройки, проспекты, дворы-колодцы были плотно укутаны туманом и моросью. Где по рекам и каналам неторопливо текли грезы, фантазии и мечты умерших людей. Кто скрывался там?.. Кто следил за серым небом, разглядывая прохудившиеся швы, чтобы рвануть к ним и выбраться, вылезти, выползти в такую притягательную реальность?.. Девяносто шесть тысяч карточек с описанием аномальных тварей хранил только наш офис. Считалось, что это всего один процент от реальных обитателей Изнанки. Что ж…
Я пожалел, что дал телефон Шкловскому. Такой бы кадр получился! На оконной раме проступили тугие капли. Я собрал их большим пальцем правой руки. Левой рукой извлек из кармана
Теплый металл проник под кожу, игла тут же налилась изнутри красным. Отлично. Я выждал еще десять секунд, давая игле насытиться, после чего вынул ее и опустил в черноту чайника, осторожно раскатывая катушку. На кончике иглы набухла тугая капля моей крови.
Коммунальный раздавил пальцами последнюю корюшку, встряхнул головой и принюхался. Широкие ноздри с торчащими изнутри волосками задвигались.
– Живым духом пахнет, – пробормотал Коммунальный. – Менты, что ли, слышь? Проверь, кого принесла нелегкая.
Времени на разговоры не оставалось. Я раскручивал нить, стараясь, чтобы игла проникла в Изнанку как можно глубже. Катушка вертелась в пальцах.
Важно не пропустить момент.
Это как с шавермой. Зазеваешься – и лаваш на донышке размякнет, начнет разваливаться, и вся эта соусно-овощная жижица вывалится на тарелку. Какое потом удовольствие от еды?
Десять секунд. Игла скрылась с моих глаз. Изнутри чайника подвывало и шипело. Морось облепила лицо. Ранка на татуировке болезненно запульсировала – это значит, капля крови только что сорвалась с кончика иглы. Еще несколько секунд, и она упадет на влажную мостовую другого мира и…
Пять секунд. Я резко подсек нить и стал закручивать катушку обратно. Иголка застучала по краям чайника. Быстро убрал катушку и чехол обратно в карман.
Слыхали о том, что бывает, если бросить «Mentos» в «Кока-Колу»? Взрыв, много пены, куча шума и грязи, да? В случае с разломами и правильной
Я закрыл крышку и отпрыгнул, путаясь ногами в газетах. Внутри чайника гулко хлопнуло, из носика повалила белая пена, а затем чайник разнесло с пронзительным металлическим «ба-бам!».
Уши заложило мгновенно, где-то внутри головы будто зашумели помехи от радио. Не сильно-то ловко я отпрыгнул. Зацепило волной. Боль растеклась от ранки на запястье по руке, ударило в плечо и потом в виски.
Коммунальный медленно повернулся в сторону подоконника. На его щетинистом жирном лице, похожем на маску в кровавых и гнойных разводах, зародилось выражение паники и гнева. Ноздри раздулись. Сигаретка выскользнула из губ и, искрясь, упала внутрь тельняшки. Мутный взгляд вперился в меня, застывшего под драными обоями, с клочками газет под ногами. Разводы белой пены стирали с Коммунального его человеческий облик и с шипением разъедали в нем дыры. Пена затягивала разлом в тугой новенький шов.
– Менты, бать! – заорал Коммунальный, распахивая рот так, что лопнули щеки. – Валим! Валим, пока не поздно!
Рядом со мной просвистел огромный кулак, ударился о стену. Где-то внутри Коммунального заклокотало.
– Я, это самое, того на этого, тьфу, чтоб вас всех! – изрыгнула тварь хрипло.
Шкловский все еще снимал. Он то ли ошалел от увиденного, то ли испугался так сильно, что не мог двинуться с места. В два шага я оказался возле него, выхватил телефон, направил камеру на Коммунального, снимая последние мгновения.
– Бежать надо бы, – шепнул Шкловский, но не шелохнулся.
Нас накрыла тень. Коммунальный – вернее, его человеческая половина – тянулся к нам огромными раскрытыми пятернями. Изо рта лился гной, нижняя челюсть болталась на мышцах, глаза вращались в орбитах, как две бешеные личинки. Тельняшка горела по краям, съеживалась и дымила.
Без разлома тварь стремительно теряла силы, но все еще оставалась опасной для людей.
Я толкнул Шкловского в грудь. Он попятился к двери, взмахнул руками. В этот момент меня швырнуло в сторону. Удар был такой силы, что перед глазами потемнело. Рот наполнился кровью. Я упал на колени, едва удерживая телефон – а он ведь в кредит, не разбить бы! – и понял, что Коммунальный дотянулся до бедняги Шкловского. Дотянулся не руками, а огромным лицом, ставшим похожим на хобот с глазами и зубами на конце. Эти-то зубы – местами золотые, а местами железные – клацнули и вмиг оттяпали Шкловскому несколько пальцев на левой руке!
Шкловский завопил и вывалился в коридор. Только задрались ноги в старых черных ботинках.
– Всем спасибо, все свободны! – рявкнул я в телефон и отключил прямую трансляцию.
Подписчики, конечно, будут довольны. Такие кадры! Такое напряжение!
Белая пена плотно сшивала невидимый разлом, устремившись зигзагообразными линиями прочь из комнаты. Она затвердеет через несколько минут и станет неразличима для человеческого глаза. Потом сюда подъедет наша маленькая бригада шпаклевщиков во главе с Сан Санычем и заделает шов окончательно.
Коммунальный тем временем терял силы и окончательно утратил человеческий облик. Ему больше неоткуда было подпитываться энергией. Я вжался в угол комнаты, спиной ощущая вибрацию стен. Коммунальный повернулся ко мне – глаза вращаются, изо рта вылетают одна за другой обслюнявленные кровавые сигаретки. Или это были пальцы Шкловского?
Я зажмурился, понимая, что сейчас произойдет.
Шандарахнуло так, что хоть святых выноси. Меня оплескало вонючей жижей, и уровень шума резко устремился к нулю. Где-то скулил Шкловский. Я открыл глаза и увидел пузырящиеся кляксы, впитывающиеся в стены, пол и потолок, забирающие вместе с собой ошметки измененной реальности. На место потертых грязных обоев пришли обои новые, современные, с волнистыми попугайчиками. У подоконника на столе появился компьютер. Пол, оказывается, был покрыт ламинатом, а не дрянным линолеумом. Одним словом, добро пожаловать в нормальный мир.
Неровный шов мерцал, затягиваясь.
Я поднялся, стирая с лица жидкость, похожую на желе. Доковылял до дверей, выглянул. Шкловский сидел на корточках, прислонившись к стене, и аккуратно перематывал окровавленную руку лоскутами разорванных брюк. Не своих, а тех, что раньше висели на веревке. Нижняя челюсть Шкловского тряслась.
Коридор был пуст. Если кто нас и слышал (а слышали, ясное дело, все), то высовываться не торопились. Скорее всего, кто-нибудь уже вызвал полицию.
– Пошли, – сказал я. – Надо убираться. Съездим к доктору, пока вы не околели.
– К нашему? – уточнил бледный до синевы Шкловский.
– Само собой. И пожрать что-нибудь купим по дороге. Я обещал Маше, что сяду на диету. Но не сегодня. С ума сойду от мыслей про шаверму. Правда же?
В закрытой трансляции сыпались лайки. Сотни лайков.